«Гран-при» для убийцы

Абдуллаев Чингиз

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Город ненависти

 

 

Москва. 5 апреля 1997 года

Уже несколько дней полковник Мовсаев со своей группой пытался выяснить, какие грузы переправлял в Баку прибывший всего на один день в столицу России турецкий гражданин Натиг Кур. Проверка грузов на таможне аэропорта Домодедово подтвердила, что турецкий гражданин не привозил и не декларировал никакого дополнительного багажа во время прибытия в Домодедово. Следовательно, за одну ночь он сумел приготовить три ящика, которые проследовали с ним рано утром из Шереметьево-один.

В Баку был выслан срочный запрос на Сабирова, но ответа до сих пор не было. Мовсаев понимал, что любой ответ его не удовлетворит. Независимо от того, кем приходился заместитель председателя комитета турецкому гражданину, это была внутренняя проблема Азербайджана. А вот вывезенный груз был головной болью российских спецслужб, и нужно было максимально точно выяснить, какого рода грузы вышли из Москвы и, минуя таможенный досмотр, оказались в Баку и почему террористы, столь изощренные в выдумках, рискнули прислать своего человека всего на один день. Было ясно, что речь идет о чрезвычайном грузе, столь необходимом для террористов.

Они еще раз выехали в Шереметьево, чтобы допросить носильщиков, работавших в тот день на погрузке багажа в депутатской комнате, где были свои прикрепленные люди. Никитин проверил по спискам всех дежуривших в то утро сотрудников и распорядился, чтобы их вызвали в кабинет руководителя службы безопасности. Мовсаев приказал вызвать в первую очередь носильщиков багажа. В комнату вошли двое, один постарше, ему было лет пятьдесят, другой помоложе, ему было лет тридцать пять. Оба испуганно смотрели на сидевших в комнате людей.

— Может, вызывать их по одному? — шепотом предложил Никитин.

По правилам предусматривался допрос каждого свидетеля в отдельности, чтобы потом иметь возможность проверить их показания, но полковник покачал головой.

— Может, они помогут друг другу, — мрачно предположил он. — Садитесь, — показал он обоим на стулья. Носильщики осторожно сели. Присутствующий здесь же Тавроцкий нахмурился.

— Вам уже объяснили, зачем вы нам нужны? — спросил Мовсаев.

— Объяснили, — кивнул тот, что постарше, с несколько красноватым лицом.

У него были бегающие глазки.

— Вы дежурили девятнадцатого утром? — уточнил полковник.

— Мы. Нас уже об этом спрашивали.

— Как вас зовут?

— Николай Константинович.

— Вспомните, Николай Константинович, рейс на Баку. Утром девятнадцатого. Это вы работали в тот день?

— Да, вроде наша смена была.

— Вроде или ваша?

— Наша, — кивнул свидетель, — мы проверяли по графику.

— Значит, вы отправляли грузы всех пассажиров, находящихся в тот день в зале для официальных делегаций. Верно?

— Выходит, что да.

— Теперь, Николай Константинович, постарайтесь вспомнить, какой груз вы отправляли в тот день в Баку. Много было багажа?

— Да у них всегда много багажа бывает, — хитро прищурив глаза, уклонился от ответа допрашиваемый.

— Ты дурака не валяй, — строго посоветовал Тавроцкий, — тебя по важному делу сюда вызвали. Рассказывай, что знаешь.

— Я и говорю, что много багажа бывает. И все мы аккуратно отправляем.

Мовсаев Переглянулся с Никитиным, потом спросил:

— Интересующие нас люди вылетели в Баку утром девятнадцатого марта рейсом Аэрофлота. У них были не обычные чемоданы, а, судя по рассказу таможенников, три больших ящика, которые не досматривались. У вас ведь не каждый день грузятся на обычный пассажирский рейс большие деревянные ящики.

Он заметил, как дернулся молодой парень. Но промолчал. Николай Константинович снова хитро прищурился.

— Были, кажись, какие-то ящики. Все не упомнишь.

— А вот ваш молодой коллега о них помнит, — вдруг громко сказал Никитин.

Все сразу посмотрели на молодого человека. Тот испуганно дернулся еще раз, глянул на Николая Константиновича, опустил голову.

— Были ящики или нет? — повысил голое Тавроцкий.

— Чего уж там, — нерешительно произнес молодой носильщик, обращаясь к Николаю Константиновичу, — ты ведь помнишь про ящики. Видимо, важное дело, раз спрашивают.

— Очень ты умный, — разозлился тот, — у тебя память молодая, ты все им и рассказывай. А я не помню.

— Сколько было ящиков? — уточнил Мовсаев.

— Кажется, три, — ответил молодой человек, — но там были еще и чемоданы.

— Какие чемоданы?

— Не помню, два или три чемодана.

— Цвет какой? Вы ведь профессионалы, должны помнить.

— Два черных больших чемодана, кажется, фирмы «Делсей». Такие часто попадаются среди багажа. И один чемодан был коричневый, из мягкой кожи, такой обычный, простой, запирающийся на замок. Мы даже удивились, увидев этот чемодан.

— Сколько было пассажиров на Баку в тот день? — спросил Мовсаев у Тавроцкого.

— Мы все проверили, четверо. Одна семейная пара и двое наших гостей. У семейной пары в багаже отмечено два места, значит, эти чемоданы могли принадлежать им. А третий чемодан был наверняка того самого пассажира, который летел в паре с интересующим нас типом.

— Это еще нужно уточнить, — возразил полковник и снова посмотрел на носильщиков. — Значит, ничего так и не вспомнили, Николай Константинович?

— Были, — сказал тот не смущаясь, — были три ящика.

— Кто их вез к самолету?

— Ну я и вез.

— Тяжелые были ящики?

— Очень тяжелые, — выдохнул Николай Константинович.

— А в багажной квитанции указано, что вес груза обоих пассажиров был всего сто килограммов. Значит, учитывая, что оба пассажира летели бизнес-классом и могли провезти бесплатно по тридцать килограммов, они заплатили всего за сорок. Все правильно?

— Правильно, — кивнул носильщик.

— Получается, что каждый ящик весил всего двадцать — двадцать пять килограммов, — продолжал полковник, — какого размера были ящики, можете показать?

— Примерно сантиметров восемьдесят, — вспомнил Николай Константинович, — а может, и немного больше.

— Да нет, — уверенно сказал его молодой напарник, — больше метра были, мы еще принимать не хотели.

Мовсаев с Никитиным переглянулись.

— А когда оформлялся груз, вы где были? — спросил у молодого носильщика полковник.

— Рядом стоял, — тот взглянул на своего опытного товарища, но ничего больше не сказал.

«В чем дело? — подумал полковник. — Что они скрывают?»

— Какой высоты были ящики? — уточнил он.

— Примерно такие, — показал рукой Николай Константинович, — около полуметра.

— А ширина?

— Да примерно столько же, — ответил носильщик, не подозревая, какую ловушку готовит ему полковник.

— Так вот, — подвел итог Мовсаев, — если ящики были из дерева и были набиты даже ватой, то и тогда они вряд ли могли весить двадцать килограммов.

Все пятьдесят, не меньше.

Николай Константинович ошеломленно посмотрел по сторонам, потом на своего молодого товарища. Потом нерешительно спросил:

— Почему пятьдесят?

— Или больше? — напирал полковник. — Вы умышленно занизили вес груза, чтобы пассажиры не платили слишком большую пошлину. Правильно или нет?

Носильщик молчал. Полковник сказал что-то на ухо Тавроцкому, и тот, шумно поднявшись, вышел из комнаты.

— Послушайте, Николай Константинович, — четко произнес Мовсаев после ухода начальника службы безопасности, — я обещаю, что никто не станет вас упрекать за это маленькое надувательство. Это не наше дело. Мне нужно точно знать, какой тяжести были ящики и как они выглядели. Это очень важно. Ведь груз взвешивается прямо при входе в зал, внизу у лестницы, я там видел ваши весы. И вы сами отмечаете вес багажа, после чего вы передаете сведения наверх. Мне нужна правда.

— Говори, Николай Константинович, — попросил молодой, — видишь ведь, важное дело.

— Ну, были ящики немного тяжелее, — признался носильщик, — я о людях подумал, решил, зачем им платить так много.

— Вы прямо святой, — пошутил Мовсаев и резко спросил:

— Сколько весили ящики? Только честно. Сколько? И не врите, я все равно узнаю.

— Ну немного завысили.

— Сколько весили ящики?

— Ну килограмм по пятьдесят.

— Сколько?

— Около двухсот, — наконец признался носильщик.

— Они вам заплатили, — кивнул Мовсаев, — все правильно, — сказал он, обращаясь к Никитину, — мы тут гадаем, какие были грузы, а нужно просто дать сто долларов носильщику, и он оформит вам любой вес, изменив его в багажной квитанции. Сколько они вам заплатили?

— Ничего не платили, — твердо сказал Николай Константинович, — может, я ошибся, немного сбавил вес, но мне ничего не платили.

— Ладно, — махнул рукой полковник, — это не так важно. Теперь подробно опишите ящики. Какого цвета они были?

— Да из дерева были. Из обычного дерева. Я думал, там книги. Мне пассажиры так и сказали, что книги.

— И поэтому они попросили вас сбросить лишний вес? — усмехнулся полковник.

— Нет, не поэтому. Многие просят об этом. А я из-за пятидесяти килограммов уважаемых людей не заставляю в кассу бегать, лишний вес оплачивать.

У депутатов груз вообще не взвешиваем.

— Пять-десять килограммов, — передразнил его Никитин, — ты на сто килограммов занизил общий вес.

— Ошибся, — упрямо повторил носильщик.

— Еще раз вспомните, Николай Константинович, — повторил полковник, — как выглядели ящики?

— Деревянные ящики, перевязанные железной лентой, — нахмурился носильщик.

— Какие-нибудь надписи были?

— Кажется, нет.

— Вспоминайте конкретнее.

— Не было. Хотя на одном ящике была какая-то надпись. Ах да, там указывалось, что в ящиках стекло. Их нельзя бросать и переворачивать. Обычный знак тары.

— И больше ничего?

— Точно. Больше ничего.

— Вы погрузили все в багажное отделение?

— Да, как обычно. Прикрепили таблички «VIP», как обычно делаем, когда груз идет через наш зал. И все погрузили в самолет.

— С пассажирами после этого виделись?

— Не помню.

— Виделись или нет?

— Кажется, да. Они стояли на трапе, и я крикнул, что все в порядке. Мы ящики с трудом подняли и в самолете укрепили.

— И они вам еще заплатили?

— Этого не было, — сказал Николай Константинович, — чего не было, того не было. Может, я ошибся с общим весом, но деньги я не брал. Это у нас запрещено.

— Ну да, вы грузили эти ящики просто так, из-за хорошего отношения к клиентам, — махнул рукой Мовсаев, — и еще один вопрос. Ящики привезли сами пассажиры?

— Да, конечно. Они и привезли.

— Сами несли ящики?

— Нет, двое ребят привезли. Они ящики по одному принесли и все у нас сложили.

— А какие ребята были?

— Нормальные, — удивился носильщик, — молодые ребята.

— Национальности какой? Темные, светлые?

— Да нет, темненькие были. Кажется, их земляки, говорили на своем языке, что-то все время спрашивали, я ничего не понимал.

— Если увидите, сможете их опознать?

— Пожалуй, нет. Они сразу ушли.

— А вы? — обратился к молодому Мовсаев.

— Нет. Я их почти не видел, только со спины. Они принесли ящики и ушли.

— И на какой машине приехали, вы не видели?

— Нет. Автомобили стоят на улице, а ящики несли к нам сами пассажиры.

Эти двое, наверное, их водители были или помощники.

— Понятно, — подвел итог полковник. — Хорошо, — сказал он, — можете идти. Завтра за вами заедет наша машина, и вы постараетесь описать молодых людей, которые приносили ящики. Расскажете, что помните. И заодно опознаете по фотографиям пассажиров, если, конечно, вы их тоже вспомните. Можете идти.

Носильщики встали и по одному вышли из комнаты.

— Нужно узнать, что было в этих ящиках, — мрачно сказал Мовсаев. — Заодно срочно вышли запрос в Баку. Пусть пришлют фотографию этого Сабирова.

Может, и его подменили в пути. Судя по всему, они готовят очень крупную акцию.

Теперь я понимаю, почему так беспокоятся в МОССАД. Террористы разыгрывают свою игру по заранее разработанному сценарию. И обрати внимание, пока у них не было ни одного прокола.

 

Баку. 5 апреля 1997 года

Установить, кто привозил воду в тот вечер в Нардаран, было совсем нетрудно. Выяснилось, что именно вечером первого апреля в поселок приезжали две машины с водой. Водитель одной из них был местный житель, пятидесятипятилетний Бейбала, отец двенадцати детей, который работал на своем автомобиле уже больше двадцати лет. Вторым был молодой парень из приезжих, имени которого многие соседи не знали. Лишь один вспомнил, что этот водитель работал раньше в аэропорту и его звали Шариф.

Теперь оставалось выяснить, на какой конкретно машине работает Шариф.

Около десяти часов утра был установлен и номер машины молодого водителя. В одиннадцать часов утра через местную полицию удалось установить, где проживает Шариф, и в половине двенадцатого к нему выехала оперативная группа на двух автомобилях. Касумов решил сам возглавить группу. К полудню они приехали в другой бакинский поселок — Бузовны, где в общежитии, предоставленном для беженцев, жил и неизвестный Шариф.

Поиски парня ни к чему не привели. Соседи в один голос утверждали, что молодой водитель уехал сегодня рано утром и с тех пор не возвращался домой.

Собственно, домом общежитие можно было назвать с очень большой натяжкой. Место проживания беженцев нельзя было назвать даже общежитием. За последние восемь лет после начала карабахской войны в Азербайджане было около миллиона беженцев, многие из них стремились осесть в Баку.

Вокруг города возникли палаточные городки беженцев, все общежития, дома отдыха, пионерские лагеря были отданы для беженцев, число которых непрерывно росло. В таких условиях размещать людей с комфортом невозможно, и многие были рады элементарной крыше над головой. Баку конца века был городом еще более разительных контрастов, чем в начале века. Здесь росло число миллионеров, строились офисы и банки, возводились элитарные дома, в казино проигрывались сотни тысяч долларов. И в этом же городе без работы и без средств влачили жалкое существование десятки, сотни тысяч людей, часто не имеющих даже крыши над головой.

Касумов распорядился сообщить в автоинспекцию о срочном задержании автомобиля Шарифа, где бы он ни находился. В условиях послераспадного периода самой стабильной структурой правоохранительных органов, работающей с неизменным рвением, были сотрудники ГАИ, мздоимство которых превосходило все мыслимые степени и принимало откровенно вымогательский характер. Но сама структура работала, несмотря на все сложности. И довольно скоро Касумову сообщили, что автомобиль задержан на проселочной дороге.

Их автомобиль немедленно рванулся в сторону поста ГАИ, где ожидала задержанная машина. От нетерпения Касумов постукивал пальцами по переднему сиденью. Он традиционно садился на заднее сиденье. Машина подъехала к предполагаемому месту через двадцать минут после полученного сообщения, но, кроме полицейского «жигуленка», других автомобилей здесь не было.

— Где водовоз? — закричал Касумов, выскакивая из машины. За ним вышли двое его сотрудников.

— Какой водовоз? — спросил, растягивая слова, старший лейтенант полиции, похожий на куклу, с круглым лицом, будто наклеенными усиками и круглыми, немного навыкате глазами.

— Где машина? — заорал Касумов.

— Где машина? — повернулся к своему сержанту офицер полиции. — Вы ее отпустили?

— Мы остановили машину, все проверили, как нам и приказывали, начальник, — доложил сержант, вытягиваясь перед офицером, — но все было в порядке.

— Вы его отпустили? — выдохнул Касумов.

— Мы проверили его документы, права. Все было в порядке, — начал повторяться сержант. Офицер полиции стоял, с жуликоватым видом глядя на сотрудников Министерства национальной безопасности.

— Как вы могли его отпустить? — разозлился Касумов, обращаясь к офицеру. — Вы же получили наш приказ.

— Я в это время разговаривал с другим клиентом, — начал объяснять офицер, — и не видел, как мой сержант его отпустил.

— С клиентом? — передразнил Касумов. — У вас все водители клиенты.

— Ах ты подлец, негодяй! — закричал нарочито громко офицер полиции на своего сержанта. — Ты почему его отпустил?!

— Оставьте этот спектакль, — поморщился Касумов, — можно подумать, вы отпустили его даром. Наверное, в кармане у тебя, подлеца, все еще хрустят доллары, которые он тебе заплатил. В какую сторону он поехал?

— Не видел, — сделал еще более круглые глаза кукольнолицый.

— Сукин сын! — бросил ему Касумов, усаживаясь в машину. — Давайте, ребята, быстрее в сторону города. Может, успеем перехватить.

Когда их автомобиль отъехал, старший лейтенант, улыбаясь, сказал своему подчиненному:

— Я их хорошо знаю. Только ругаться могут. А сами деньги берут больше нашего. Просто вид делают, что честные.

— А где моя доля? — деловито спросил сержант.

— Потом отдам, — отмахнулся офицер, — смотри, какая машина едет.

Кажется, «БМВ». Давай тормози.

— У нее государственный номер, — отмахнулся сержант.

Офицер немедленно вытянулся и отдал проезжающей машине честь. Его явно не смущало, что машина неслась на куда большей скорости, чем это было дозволено местными правилами. Офицер, улыбаясь приклеенными усами, проводил взглядом автомобиль.

— Опять передают, — сказал сержант, — опять эти психи из МНБ требуют у всех постов остановить водовоз.

— Дураки, — презрительно сказал старший лейтенант, — вот такие дураки там и работают. Я вчера встречался с одним таким дураком. Он журналист, но ничего не понимает в жизни. Мы с ним договорились, чтобы я ему заплатил за его комнату, а я начал умолять, что у меня денег нет. Вот этот дурак и поверил.

Десять тысяч долларов просто так скостил, поверил мне на слово.

— Повезло, — восхищенно сказал сержант.

— Конечно, повезло, — кивнул офицер, — дураков всегда хватает.

— А если они на нас пожалуются? — опасливо спросил осторожный сержант.

— Ничего не будет. Машину мы задержали, все документы проверили. Он же не будет всем рассказывать, что дал нам двести долларов, даже если его поймают.

А если они пожалуются, мы все объясним начальству. Не бойся, со мной не пропадешь.

С этими словами он сунул руку в карман и потрогал две сотенные бумажки, полученные от молодого водителя. «Какие наглые эти водовозы, — подумал он с умилением. — Когда их останавливаешь, даже одного ширвана не допросишься. А у этого в кармане стодолларовые купюры были. Больше нужно с них денег брать. Им, наверное, дачники много платят. Вообще, в последнее время все эти водители так обнаглели, что уже и платить не хотят. Каждый, кого останавливают, называет имя какого-нибудь начальника и отказывается платить».

— Повезло, — снова услышал он голос сержанта.

— Ты про что? — спросил он, насторожившись.

— Я про журналиста, — напомнил сержант.

— Ах да, — облегченно вздохнул офицер, — смотри, вон идут «Жигули».

Кажется, с грузом…

— Он обычно арбузы перевозит со своей дачи. Я его знаю.

— Давай останови. Как раз сделаем деньги и для тебя.

— Он больше одного ширвана не даст, — лениво сказал толстый сержант, отходя от своей машины.

— Ничего! — крикнул офицер. — Мы не жадные. Это тоже деньги.

 

Москва. 6 апреля 1997 года

В это воскресенье полковник Мовсаев должен был встретиться с бывшим сотрудником четвертого отдела Первого главного разведывательного управления КГБ СССР. Он был одним из тех, кто обеспечивал связь между восточногерманской разведкой и разведкой бывшего СССР. Четвертый отдел ПГУ курировал вопросы, касающиеся обеих Германий и Австрии. Многие специалисты по восточногерманским отношениям ушли на пенсию или в отставку после развала Германской Демократической Республики. Сотрудники четвертого отдела ПГУ еще за два года до падения Берлинской стены предупреждали советское руководство о необходимости коренных реформ в ГДР, но их голос не был услышан ни в Москве, ни в Берлине. К тому же Горбачев и Шеварднадзе считали, что перестройка в ГДР должна развиваться по их собственному сценарию, и в результате сначала развалили восточный блок, а затем и собственную страну.

Мовсаев с Никитиным выехали за город, чтобы встретиться с бывшим сотрудником четвертого отдела, полковником в отставке Якимовым, который раньше занимался обеспечением связи через разведку ГДР с группой Ахмеда Мурсала. Они приехали на дачу в одиннадцатом часу утра и беседовали с хозяином дома около трех часов. Пока жена и невестка Якимова хлопотали на кухне, сам хозяин предложил пройти к беседке в саду, где их разговор никто не мог услышать. Это был еще полный сил пятидесятивосьмилетний мужчина с густой копной седых волос.

Он внимательно выслушал сообщение Мовсаева о том, что их интересует личность Ахмеда Мурсала, и согласился ответить на все вопросы.

— Мы с ним познакомились еще в восемьдесят шестом, — начал рассказывать Якимов, — он тогда впервые приехал в Восточную Германию. В голове у него была каша. Такая своеобразная мешанина из социалистических, анархистских, леворадикальных и исламских воззрений. Он сам из Ирака, его родители уехали оттуда, когда он был ребенком. Меня поразило, что он довольно неплохо говорил по-немецки. Позже я узнал, что он хорошо владеет, кроме своего родного арабского, еще и английским, французским и фарси. Для обычного террориста это был очень приличный уровень. Наше руководство тогда считало, что из него может получиться неплохой арабский лидер с социалистическим уклоном. Первое время он действительно употреблял социалистическую риторику.

Но уже тогда стало ясно, что мы ошибаемся. В восемьдесят седьмом он жестоко расправился с двумя своими сторонниками, которых заподозрил в связях с противоборствующей группировкой. Уже тогда Маркус Вольф высказывался очень резко против сотрудничества с Ахмедом Мурсалом. От него террорист и получил свою кличку Мул. Знаете, почему у него такая кличка? — вдруг улыбнулся Якимов.

— Ее предложил сам Вольф. Он считал, что мы пытаемся просчитать все варианты и создать из Ахмеда Мурсала нового союзника, как в знаменитой книге Азимова, когда основатели академии пытаются все просчитать, но неожиданно появляется такой неучтенный фактор, как Мул. Так вот, Вольф считал, что Ахмед Мурсал именно такой неучтенный фактор и ему нельзя доверять.

Уже тогда мы стали опасаться этого типа и окончательно отказались от сотрудничества с ним, когда узнали, что он в восемьдесят девятом году вышел на связь с пакистанской разведкой, а после нашего ухода из Афганистана стал появляться в этой стране, явно не испытывая симпатии к Наджибулле. Позже, по некоторым сведениям, он принял деятельное участие в подготовке специальной группы пакистанских наемников для расправы с бывшим лидером Афганистана. Но это уже для меня были слухи, так как я уже тогда не работал.

Я встречался с ним дважды. Он произвел на меня впечатление несколько неуравновешенного человека.

— В каком смысле? — уточнил Мовсаев.

— Он был нервный, легковозбудимый. Чувство опасности у него на уровне подсознания. Он чувствует чужого человека кожей, каким-то неведомым нам энергетическим полем. Неплохо продумывает варианты подготовки, которые отличаются масштабностью, особой дерзостью. Иметь такого союзника очень хлопотное дело. Иметь такого врага — самая сильная головная боль.

— Кроме вас, он с кем-нибудь встречался из сотрудников ПГУ? — спросил Мовсаев.

— Кажется, да. С полковником Гарри Крымовым. Но тот умер четыре года назад. А почему вы спрашиваете?

— Есть основания предполагать, что он имеет связи с кем-то в нашей стране. Или в нашем городе.

— Не исключено. У него был довольно большой круг общения. Но из нашего отдела с ним никто больше не встречался. Это абсолютно точно. В конце восьмидесятых мы начали «перестраиваться», — усмехнулся Якимов, — от нас требовали не выходить на прямые связи с представителями разного рода одиозных группировок. Мы знали, что группа Ахмеда Мурсала причастна к некоторым террористическим акциям в самом Израиле, а как раз в это время наше правительство начало налаживать дипломатические отношения с этой страной и мы должны были быть особенно осторожны. Нет, я убежден, что он ни с кем больше не встречался. Во всяком случае, из сотрудников нашего отдела, прошу прощения, бывшего отдела.

— А с кем еще он мог познакомиться?

— Не знаю. Нужно проверить, кто из бывших сотрудников восьмого и восемнадцатого отделов ПГУ мог с ним встречаться!

— Проверим, — кивнул Никитин, делая пометку в своем блокноте.

— Его сообщники получили какой-то важный груз в Москве и вывезли его через Баку в Сирию, — пояснил Мовсаев, — как вы думаете, что это могло быть?

Восьмой отдел ПГУ курировал вопросы отношений с неарабскими странами Ближнего и Среднего Востока, включая Иран, Израиль, Афганистан, Турцию.

Восемнадцатый отдел ПГУ занимался вопросами отношений с арабскими странами.

— Не представляю. Но, думаю, не оружие. Зачем ему вести отсюда оружие, когда его можно купить где угодно. Может, какие-нибудь документы или нечто другое. Нет, не представляю.

— Вы можете вспомнить кого-нибудь из его сообщников или наиболее видных союзников?

— Конечно, Красавчик. Это чудовище. Абсолютный садист, получающий удовольствие от мучений своих жертв. Мне до сих пор непонятно, что может связывать двух таких людей, но он предан своему хозяину. Кажется, его звали Фахри. Его досье должно быть в вашем архиве.

Никитин сделал еще одну пометку.

— Еще кого-нибудь можете вспомнить?

— Нет. Но знаю, кто может выдать вам еще более полное досье. Это МОССАД. Они наверняка ищут Мула по всему миру. Он им слишком «дорог» и, судя по тому, как они работали раньше, израильтяне не успокоятся до тех пор, пока не найдут и не уничтожат Ахмеда Мурсала.

Мовсаев взглянул на Никитина и незаметно кивнул ему.

— Простите, — вдруг спросил Якимов, — вы не родственник чеченца Мовсаева?

— Нет, — улыбнулся полковник, — я его однофамилец. Мне часто задают этот вопрос. Вы считаете, что у МОССАД с ним особые счеты?

— Безусловно, — кивнул Якимов, — и они наверняка знают, что он имел с нами контакты и попытаются выйти в том числе и на вашу службу.

Мовсаев снова взглянул на Никитина, и Якимов заметил этот взгляд. Он легко усмехнулся.

— Кажется, они уже это сделали, — произнес он, обращаясь к своим гостям. И в этот момент жена Якимова пригласила их к столу.

Все трое поднялись. Мовсаев обратился к хозяину дачи:

— И последний вопрос. Как его можно остановить?

— Кого? — повернулся Якимов. — Вы спрашиваете о Муле? Да никак. Я же сказал, что он упрямый и настойчивый тип. На него трудно подействовать методом убеждения. Единственное, что его по-настоящему может остановить, — это пуля между глаз.

— Убедили, — угрюмо кивнул Мовсаев, — я как раз подумал об этом.

 

Баку. 6 апреля 1997 года

В этот день Дронго улетал в Сирию. Вчера он так и не дождался звонка Касумова с сообщением о новых фактах в расследовании убийства в Нардаране.

Звонок так и не последовал. Сегодня утром он встал пораньше, чтобы успеть съездить к родителям попрощаться перед вылетом в Сирию. Самолеты летали не в Дамаск, а в Алеппо, откуда нужно было добираться до столицы Сирии на автобусах.

Приехав к родителям, он успел позавтракать, ничего не говоря отцу о результатах расследования. Пока наконец тот сам не поинтересовался:

— Нашли убийцу?

— Они мне пока не звонили, — признался сын.

— Значит, еще не нашли, — кивнул отец. — Ты хоть помнишь, что завтра твой день рождения?

— Конечно, помню.

— Мог бы вылететь в Сирию и через неделю, — ворчливо заметил отец, понимая, что сын никогда не поступит таким образом.

— Мы отметим мой день рождения после возвращения, — пообещал Дронго.

— Только постарайся, чтобы там было немного поспокойнее, чем в Иране, — пожелал на прощание отец.

Мать уже приготовила кружку воды, которую выливали на дорогу, по традиции желая доброго пути. Дронго вышел из дома, чувствуя легкое недоумение: все-таки Касумов должен был сообщить хоть о каком-нибудь результате, пусть даже отрицательном. Он взял у водителя мобильный телефон и набрал номер Эльдара Касумова. Тот ответил почти сразу.

— Доброе утро, — сказал Касумов, — я собирался как раз вам звонить.

— Нашли кого-нибудь?

— Нашли. Шариф Ахмедов, водитель водовоза, проживает в общежитии в Бузовнах. Из беженцев. Только недавно стал работать на водовозе. Вчера мы передали сообщение по всему городу задержать его машину в случае обнаружения.

— Ушел?

— Хуже. Его задержали сотрудники ГАИ и отпустили, очевидно, взяв крупную взятку. Теперь он наверняка знает, что мы его ищем. И где-нибудь прячется.

— У него есть семья?

— В том-то все и дело, что нет. Тетя и двоюродные братья не в счет.

— Тогда он может не вернуться в общежитие, — подвел неутешительный итог Дронго.

— Вот-вот, поэтому мы и пытаемся выйти на него. Проверяем его прежние места работы. Раньше он работал водителем в аэропорту.

— Где?

— В аэропорту.

Дронго молчал. Очевидно, Касумов сам начал что-то прикидывать.

— Я понял, — сказал он, — вы думаете, кто-то был связан с аэропортом?

— Обязательно связан, — убежденно сказал Дронго. — Сначала придумали эту аферу с паспортами, потом провели груз в Москве через депутатскую, приняли его здесь. И возможный убийца или сообщник убийцы работал в аэропорту. Все сходится, Касумов. Тебе нужно серьезно проверить именно аэропорт. Вполне возможно, что комбинацию с паспортами мог придумать человек, имеющий отношение к проверке документов на границе.

— Да-да, обязательно, — согласился Касумов, — мы все проверим.

— И еще одно обстоятельство, — напомнил Дронго перед тем, как положить трубку, — если он беженец, то вряд ли захочет так просто расстаться со своей машиной. Ты же знаешь, что они платят за автомобиль большие деньги. Значит, он либо будет искать покупателя, либо спрячет его где-нибудь. Думаю, он сам не убивал. Он бы не рискнул оставить машину без присмотра рядом с домом убитого, чтобы потом его могли опознать. Скорее всего он привез убийцу и встал у соседей, решив не подъезжать к тому дому и даже не наполнять его бассейн водой, чтобы иметь своеобразное алиби. Да, он надеялся таким образом обеспечить свое алиби, а получилось, что это улика против него.

— Сейчас мы все проверяем, — ответил Касумов, — думаю, к вашему возвращению все выясним.

— А я постараюсь приехать раньше. Чего мне там делать целую неделю.

Прилечу через Тегеран.

— Успехов вам, — пожелал на прощание Касумов.

— До свидания.

Он положил трубку и, подумав немного, набрал уже другой номер. Это был телефон израильского посольства в Азербайджане.

— Доброе утро, — поздоровался Дронго, — мне нужен Павел Гурвич.

— Кто? — не понял дежурный.

— Песах Гурвич, — вспомнив о новом имени своего друга, сказал Дронго.

— Оставьте свой телефон, он вам перезвонит, — пообещал дежурный. Они не давали телефоны сотрудников посольства и командированных из Израиля людей. Лишь проверив, кто именно звонил, разрешали своим сотрудникам перезванивать. На визитных карточках сотрудников посольства всегда стоял только дежурный телефон.

Гурвич действительно перезвонил через десять минут.

— Я улетаю в Дамаск, — сообщил Дронго, — собираюсь все выяснить на месте.

— Жаль, что не могу лететь с тобой, — вздохнул Гурвич, — в следующий раз выбери такую страну, чтобы мы могли полететь вместе. А Иран или Сирия слишком неподходящие для меня места.

— Обязательно, — засмеялся Дронго.

— Ты собираешься там оставаться неделю?

— Почему неделю?

— Следующий самолет из Алеппо прилетит только через неделю.

— Нет, — сказал Дронго, — я собираюсь вернуться через несколько дней.

Из Стамбула, — добавил он торопливо, твердо помня, что назвал Касумову Тегеран.

— Удачи тебе, — пробормотал Гурвич, — буду тебя ждать. И куда ты летишь, там тебя тоже будут ждать.

— Спасибо. Где именно?

— Завтра утром у места, о котором я тебе говорил. В десять.

— Я понял, — быстро ответил Дронго. — Если у тебя появятся какие-нибудь важные новости, можешь передать все моему отцу. Он в курсе моих дел.

— Я помню, — засмеялся Гурвич, — ты еще студентом дружил со своим отцом, рассказывал ему о своих похождениях.

— Скорее о своих трудностях, — отшутился Дронго и закрыл телефон.

Он вспомнил, о чем именно говорил ему Павел Гурвич. Летом восемьдесят первого их курс проходил военную подготовку где-то за городом, в палаточном лагере, откуда почти все будущие офицеры каждый вечер ходили в самоволку. По субботам и воскресеньям они вообще не приезжали в лагерь, разумеется, если не были назначены на дежурство или дневальными, а попросту сторожами пустых и часто изорванных палаток, стоявших без кроватей, печек, матрацев и одеял.

Военное руководство такой порядок более чем устраивал. Еду на четыреста человек и всю материальную часть на их снабжение офицеры клали в свой карман, закрывая глаза на отсутствие будущих офицеров запаса в лагере. Именно тогда Дронго, Гурвич и еще двое ребят решили отправиться на несколько дней в Ленинград. Тогда город еще так назывался. Они прибыли туда, поселились в одной из лучших тогда гостиниц, расположенной напротив Александро-Невской лавры, и на три дня устроили себе подлинный отдых, не отказывая ни в чем, в том числе и во встречах с представительницами прекрасного пола. Отец был тогда в командировке в Москве и, когда друзья полетели в Баку, Дронго приехал в Москву, поселился рядом с отцом, в соседнем номере. По привычке он в первый же вечер нашел девушку — это была обычная проститутка, работавшая в гостинице, — готовую утешить его молодую плоть за пятьдесят рублей. Для Дронго образца восемьдесят первого года это были огромные деньги, которых у него не было.

Он с трудом расплатился, поднял девушку к себе и пошел к отцу за деньгами. Отец открыл дверь, молча выслушал сына, попросившего сто рублей.

Деловито спросил, словно не замечая состояния парня:

— За ужин ты расплатился?

— Конечно, — икнул сын.

— Зачем тебе сто рублей?

— На женщину.

Нужно себе представить степень наглости, если сын просит на «такое» деньги у отца. Любой другой отец из Баку, независимо от национальности, но впитавший в себя восточные, кавказские устои, испепелил бы его взглядом. По традиции в присутствии отца нельзя было даже доставать сигареты из кармана, а уже тем более говорить о таких вещах. Но отец только улыбнулся, достал из кармана пятьдесят рублей, протянул их сыну и сказал:

— Надеюсь, у тебя всего одна гостья. А для нее достаточно будет и пятидесяти.

Утром за завтраком в буфете сын не смел взглянуть в глаза отцу, пока тот первый не заговорил об этом:

— Ну как вчера было, неплохо?

— Ничего, — вздохнул сын, — могло быть и лучше.

— Это суррогат, — строго сказал отец, — я вчера специально ничего не стал говорить, даже не возражал, чтобы ты сам все понял. Это как механическая кукла, готовая исполнить любое твое желание. Выйдя от тебя, она через секунду готова отдаться другому клиенту! Никакого удовольствия от этого получить нельзя.

Сын молчал, опустив голову.

— Много лет назад, — продолжал отец, — я работал прокурором одного из районов. И ко мне приехали гости. Несколько парней и девушек. Среди них была одна, которая мне очень нравилась. У меня была маленькая двухкомнатная квартира, и я был тогда еще холостой. Мы весело провели время, достаточно невинно по сегодняшним меркам, рассказывая друг другу анекдоты за чаем и бутылкой вина. После отъезда гостей я нашел у себя в спальне под подушкой розу.

Сын поднял голову, посмотрел на отца.

— Воспоминание об этой розе, — продолжал отец, — греет меня до сих пор.

Я до сих пор не знаю, кто ее оставил. Мне тогда очень хотелось надеяться, что это сделала именно та девушка, которая мне нравилась. Но в любом случае это было прекрасно. Надеюсь, ты меня понимаешь?

Вернувшись на сборы, Дронго рассказал об этой истории Гурвичу и теперь тот напомнил о событиях шестнадцатилетней давности. Дронго усмехнулся, вспоминая, какой простой казалась жизнь в двадцать два года и какой сложной она кажется ему теперь, с каждым прожитым днем. Он поднял трубку, еще раз набрал номер телефона. На этот раз это был телефон его родителей. Трубку поднял отец.

— Папа, — сказал Дронго, — я забыл поблагодарить тебя за поездку в Нардаран. Большое спасибо, ты нам очень помог.

— По-моему, несколько запоздалая благодарность, — иронически заметил отец, — но в любом случае, пожалуйста. И позвони нам сразу, как только приедешь, — добавил он на прощание.

 

Баку. 7 апреля 1997 года

Понедельник — всегда день тяжелый, и Касумов с самого утра ждал неприятных известий. Но к полудню стало ясно, что пока никаких известий нет, а это само по себе было самым неприятным известием. В два часа дня он выехал в аэропорт, чтобы проверить все на месте. Выяснилось, что Шариф Ахмедов работал обычным водителем на грузовой машине, прикрепленной к таможне. Работал недолго, около пяти месяцев, затем был уволен по собственному желанию. Касумов был местным жителем и понимал, как трудно устроиться беженцу на работу в таможню даже обычным водителем.

Таможенная служба и налоговая полиция были пределом мечтаний многих молодых и не только молодых людей, которые стремились попасть в эти организации на любые должности. Чтобы устроиться туда, человек должен был выплачивать невероятные деньги. Сумма взятки в зависимости от должности варьировалась до пределов в несколько сот тысяч долларов — самая высшая такса за назначение на руководящую должность.

Касумову было интересно, во-первых, как мог попасть в таможенную службу даже рядовым водителем бывший беженец, не имеющий бакинской прописки, и почему он ушел со столь «хлебного» места. Несмотря на все расспросы бывших руководителей Ахмедова, ничего выяснить не удавалось, пока наконец он не решил побеседовать с начальником смены, который работал в аэропорту несколько лет.

Это был уже немолодой грузный мужчина, страдающий одышкой. Касумов беседовал с людьми в кабинете начальника службы безопасности аэропорта, и многие приходили с некоторым опозданием из-за плотного графика работы.

Ради справедливости стоит сказать, что у таможенников была исключительно тяжелая работа, за которую они получали даже не нищенское, а смешное вознаграждение, которого не хватало на пропитание семьи. И после повышения зарплаты сотрудники таможни не получали больше пятидесяти долларов, а это было очень мало при бешеных ценах на продукты питания.

Начальник смены явился с получасовым опозданием, не извинившись, прошел к столу, тяжело усаживаясь напротив Касумова.

— Вызывали? — коротко спросил он. — Я пришел. Моя фамилия Гулиев.

— Вы знали Шарифа Ахмедова, который работал на грузовой машине? — спросил Касумов, видя, в каком состоянии находится уставший начальник смены и решив не мучить его предварительными расспросами.

— Знал, кажется, — кивнул Гулиев, — но он уволился давно. Почему вы спрашиваете?

— Он работал в вашу смену?

— Обычно да. Нам бывает нужна грузовая машина, чтобы вывезти конфискованные грузы, разного рода контрабанду. Раньше мы оставляли все в аэропорту, но потом, когда начали пропадать грузы, мы решили складировать их в собственных хранилищах.

— Что вы можете о нем сказать?

— Парень как парень, — пожал плечами Гулиев.

— А почему он подал заявление?

— Не знаю, — коротко буркнул Гулиев, явно не собираясь развивать эту тему.

— Вы что-нибудь о нем сказать можете?

— Нет.

— Как он работал?

— Нормально, — односложно отвечал начальник смены.

— Ну хоть что-то вы можете сказать? — разозлился Касумов.

— Послушайте, — поднял на него глаза Гулиев, — у меня еще пять рейсов, полторы тысячи пассажиров. Почему вы думаете, что меня должен интересовать какой-то водитель грузовика?

— Но он работал в вашу смену.

— Я не был тогда начальником смены, — с раздражением заявил Гулиев, — я всегда был только заместителем.

— А кто был вашим начальником?

— Он уволился. Это не имеет никакого отношения к делу.

— Давно?

— Достаточно давно.

— И вы больше ничего не можете сказать об Ахмедове?

— Больше ничего. Я могу идти? — попытался подняться начальник смены.

— Нет, — отрезал Касумов. — На его заявлении вы поставили свою визу, что не возражаете против ухода. Почему вы решили его уволить?

— Он сам захотел. Вы же читали его заявление.

— Как вы думаете, он способен на убийство?

— Нет, конечно, — усмехнулся Гулиев, — абсолютно точно не способен. Он, по-моему, был еще и дезертиром, хотя все время это скрывал.

— У него были друзья?

— Меня мало волнуют личные проблемы наших водителей, — холодно парировал Гулиев.

— Но почему он ушел? — настаивал Касумов. — Он ведь был беженец, наверное, с большим трудом к вам устроился, взятку давал, чтобы работать. И через полгода ушел. Почему?

— Вы сами ответили на вопрос, — загадочно улыбнулся Гулиев, — раз взятку давал, откуда у него деньги? Значит, был покровитель, который за него поручился или заплатил. А когда покровитель ушел, то и водитель должен уходить.

— Вы знали имя этого «покровителя»?

— Может, и знал, — пожал плечами начальник смены.

— Не нужно так говорить, Гулиев, — поморщился Касумов, — у меня не меньше работы, чем у вас. Мне нужно поскорее найти этого парня, пока его не убили и пока его сообщники не натворили других бед.

— У нас свои порядки, — угрюмо признался Гулиев, — мы не любим, когда МНБ лезет в наши дела.

— Мы не собираемся лезть в ваши дела, — примирительно произнес Касумов, — но нам нужно знать некоторые подробности. Кто помогал Шарифу Ахмедову устроиться на работу в таможню? Вы помните? — Помню, наверное, — мрачно кивнул Гулиев.

— Кто?

— Кажется, Ильяс Мансимов, но он уже у нас не работает.

— Когда он уволен?

— Тогда и уволился. Когда ушел Ахмедов.

— Они ушли вместе? — понял наконец Касумов.

— Практически, да.

— Он был его «покровителем»?

— Отчасти.

— Это он помогал устроиться Ахмедову на работу в таможню?

— Думаю, что да.

— И водитель уволился сразу после увольнения Мансимова?

— Не помню точно, но, по-моему, на следующий день.

Касумов достал носовой платок, вытер лицо.

Он впервые за день почувствовал, что удача забрезжила на горизонте.

— Они были друзьями?

— Они были земляками, — усмехнулся Гулиев, — оба были «еразы».

Эта отвратительная кличка была придумана для беженцев, в Баку их называли «еразами», или ереванскими азербайджанцами. Разумеется, интеллигентные люди не позволяли себе применение подобных выражений, но остальные с удовольствием их употребляли.

— Почему они ушли?

— Мансимов был не совсем чист на руку и поэтому было решено его убрать.

— А Шариф Ахмедов ушел сразу вслед за ним? — еще раз уточнил Касумов.

— Да, на следующий день. Сам пришел и написал заявление. Вообще-то он правильно сделал. В городе каждый старается в первую очередь помочь своему родственнику или земляку. Ахмедов не мог здесь оставаться после ухода Мансимова. Вот он и решил уйти с работы.

— А Мансимов работал начальником смены, — подвел итог Касумов. «Неужели Дронго был прав и в этом случае?» — с непонятным для себя изумлением, смешанным с испугом, подумал он. Его начинала пугать эта семья, в которой отец и сын словно соревновались друг с другом в скорости аналитического мышления.

— Где мне можно найти адрес Мансимова, — поднял трубку Касумов, — может, он сохранился в вашем управлении кадров?

— Может быть, — осторожно ответил Гулиев, — я точно не знаю.

— Найдите мне адрес бывшего руководителя смены Ильяса Мансимова. Он работал на таможне и был уволен примерно полгода назад, — потребовал у своих сотрудников Касумов, набрав номер отдела. — Он уволился только потому, что пришел новый председатель? — уточнил на всякий случай Касумов.

— Нет, конечно. Нельзя говорить плохо за спиной человека, но он был не очень порядочным сотрудником. Мы все, конечно, не ангелы и у всех есть семьи, но Ильяс мог обмануть своих товарищей, а это очень некрасиво. Он, например, просил нас принять груз из Москвы, пропустив его без досмотра. Клялся, что там вещи для его фирмы. А потом мы узнали, что уже вечером он привез ящики, чтобы оформить их в Германию.

— Куда? — охрипшим голосом спросил Касумов.

— В Германию. Оставил у нас три ящика. И ночью приехал, чтобы их вскрыть. Мне потом ребята рассказывали. Разве можно делать такие вещи? Ему люди груз доверили, а он его сначала оформляет, а потом приезжает, чтобы вскрыть.

Так порядочные люди не поступают. Наши все его не очень любили, и он это, видимо, чувствовал. Вообще-то он все равно должен был уйти. Он ведь устроился на работу в таможню еще в девяносто третьем, когда у власти был Народный фронт.

Он был их человеком, а у нас такие долго не задерживались.

— Что с ящиками? — поднялся Касумов. — Где они?

— Оформлены для отправки в Германию у нас на таможне, — удивился Гулиев, — лежат на нашем складе, если, конечно, еще не улетели в Германию.

— Что там было?

— Откуда я знаю? — удивленно спросил Гулиев, тоже поднимаясь.

— Быстрее за мной! — крикнул Касумов, выбегая из кабинета. — Нам нужно вскрыть ящики.

Гулиев бросился следом.

— Машину, — кричал Касумов, делая знаки своим сотрудникам.

Подъехав к грузовому терминалу, они ворвались на склад, где работали несколько человек.

— Они еще здесь! — радостно крикнул Гулиев, показав на стоявшие в стороне три больших ящика.

Ему передалось волнение Касумова. Он подозвал двух рабочих и распорядился, чтобы они вскрыли ящики. Рабочие стали сбивать металлические ленты. Один из ящиков был немного поврежден, и Касумов, приказав отнести его в сторону, начал снимать крышку. Рабочие и несколько таможенников в это время вскрывали крышки других ящиков. Касумов наклонился, разгреб руками вату, нащупал коробки, достал одну из них. Это была коробка с обычным детским питанием. Он достал еще одну коробку. Это были ванильные сухари. Третья коробка была с галетами. Он просунул руку дальше, пытаясь обнаружить, что может быть глубже, лихорадочно вынимая все, что лежало в ящике. Товары были разнообразными, словно кто-то специально свалил все, что можно было закупить в магазинах. В магазинах? Касумов достал одну пачку и, перевернув, обнаружил, что это бакинское печенье. На обертке даже стояла дата… Или террорист вылетел в Москву, чтобы купить бакинское печенье, а потом, запаковав его в ящик, приготовить для отправки в Германию и даже не попытаться увезти его с собой?

Бакинское печенье… Дата… Он вдруг бросил пачку в сторону и закричал:

— Уходите! Уходите все! Уходите!

В этот момент один из рабочих наконец оторвал крышку ящика и улыбнулся, довольный своей работой. И тогда прогремел взрыв. Касумов, инстинктивно готовый к подобному, не устоял на ногах, сгруппировавшись, он отлетел в сторону, больно ударившись о другие ящики. Двое рабочих, стоявших рядом с ящиком, были разорваны на месте, несколько таможенников, в том числе и Гулиев, тяжело ранены. Гулиев лежал на полу с разорванными внутренностями и тяжело дышал, словно решая для себя дилемму: остаться в живых или умереть. Весь перепачканный кровью и грязью, к нему медленно подошел Касумов.

— Вот видишь, что получилось, — сказал через силу Гулиев, — не нужно трогать… чужие вещи. — Он закрыл глаза, собираясь с силами. — Я как будто чувствовал… что от разговора с тобой у нас ничего хорошего не выйдет. И вот видишь… А нас еще всех жуликами считают…

— Врача! — закричал Касумов. — Быстрее врача…

Рядом стонали другие раненые.

 

Алеппо. 7 апреля 1997 года

В этот день ему исполнилось тридцать восемь лет. Последние годы он всегда отмечал свое рождение где-то в других местах, в других странах, на других континентах. И каждый такой день рождения, отмечаемый вдалеке от родного дома, оставлял в душе сознание некой незавершенности, словно он сам лишал себя радости общения с родными.

Прилетев вчера в Алеппо, он довольно быстро разместился в гостинице.

Сытно поужинав, оделся и вышел, чтобы увидеть город, в котором никогда не бывал и история которого всегда волновала его воображение. Да, Дронго знал величественную историю этого города, ставшего одним из символов Ближнего Востока, символом перемен и бурь, так обильно проносившихся над этой землей.

Город насчитывал не менее четырех тысяч лет. Тогда он был величественной столицей государства Ямхад и назывался Халпа. Через триста лет государство было завоевано хеттами, которые владели городом с некоторым перерывом около пятисот лет, затем городу удалось завоевать независимость и даже создать небольшое халебское царство. Но вскоре город вошел в империю Ахеменидов, затем Селевкидов, пока наконец в середине первого века он не был завоеван легионерами Рима и наречен новым именем. Отныне город назывался Беройя, и больше семисот лет им владели римляне и византийцы. Только в середине седьмого века он был отвоеван арабами, которые провели в городе еще около шестисот лет.

Затем его захватывали монголы и мамелюки, пока наконец в начале шестнадцатого века он не был включен в состав Османской империи. В начале двадцатого века, после окончания первой мировой войны в городе на четверть века воцарились французы и только с середины двадцатого века арабы наконец отвоевали право на независимость и самостоятельное управление городом. Поистине в мире не так много городов, имеющих столь славную четырехтысячелетнюю историю. И хотя на европейских картах город упрямо именовался Алеппо, арабы вернули городу его истинное название Халеб.

В этом городе причудливо соседствовали древние хеттские сооружения и античные постройки, мусульманские мечети и византийские соборы, современные европейские дома и турецкие лавки, арабские кварталы, в которых, казалось, ничего не менялось несколько сот лет. Это был один из тех городов мира, которые с полным правом могли считать историю своего развития историей всего человечества.

Дронго не бывал раньше в Алеппо и поэтому с удовольствием разглядывал величественные сооружения. Особенно поражала расположенная на горе цитадель двенадцатого века, в которой укрывался правитель Халеба Нур-ад-дин, впервые рискнувший бросить вызов крестоносцам, он передал бразды правления своему преемнику Салах-ад-дину, который стал подлинным кошмаром для государства крестоносцев, отвоевав у них Иерусалим и вытеснив их из Антиохийского княжества.

Мечеть Омейядов, строительство которой началось еще в восьмом веке и было завершено лишь в тринадцатом, привлекала внимание не только необычной архитектурой, но и внутренними постройками, расположенными во дворе.

Дронго любил бродить по улицам незнакомых городов. Алеппо был не просто изумительно красивым. В нем чувствовалась та энергетика пластов, которая может быть только в очень старом городе, где энергетические поля, казалось, утрамбованы собственной историей, зачастую кровавой и беспощадной, но всегда интересной и яркой.

В гостиницу он вернулся в полночь. Он подумал о том, что день его рождения наступает в прекрасном городе. Проснувшись на следующее утро, он поздравил себя с днем рождения, легко, как обычно, позавтракал и вышел из гостиницы. Он знал, что свидание состоится в десять часов утра у здания мечети-медресе, где всегда было много людей, в том числе и студентов, желавших обучаться исламским канонам.

Он не знал, как его найдет агент МОССАД, но понимал, что без помощи любое его продвижение по Сирии будет не просто потраченным временем, но и опасным занятием, которое могло закончиться для него еще печальнее, чем в Тегеране. В десять часов он прогуливался возле медресе, ожидая, когда к нему наконец подойдет нужный человек. Прошло десять минут, двадцать, тридцать, никого не было. Дронго нервничал, оглядывался, пытаясь понять, что происходит, но к нему явно никто не спешил. В одиннадцать, прождав целый час, он вернулся в гостиницу, поднялся в номер и обнаружил лежавший на столе автобусный билет в Дамаск. Ему не нужно было ничего объяснять. Он все понял без слов. Конечно, деятельность любого секретного агента МОССАД в Сирии была не просто засекреченной. При любой неосторожности агент рисковал нарваться не просто на крупные неприятности. Ему не будет пощады. А если агент был еще и мусульманином, то его ждала мучительная смерть. Очевидно, именно из-за этого никто не встретился с Дронго в Халебе, и лишь билет на столе указывал на дальнейший его маршрут.

Он довольно быстро собрал свою сумку, сложил вещи и вышел из гостиницы, направляясь к автобусной станции, которая была в двух кварталах от его места жительства. Это он выяснил еще вчера во время прогулки. До Дамаска было около пяти часов езды, и он с удовольствием заметил, как небо над ним потемнело.

Поездка в сухую безветренную погоду на автобусе в Сирии — подобный подарок ко дню рождения может вывести из равновесия кого угодно. Когда он подошел к станции, уже слышались первые раскаты грома.

Потом был долгий и мучительный переезд из Алеппо в Дамаск. Небольшая остановка в Хомсе, расположенном так близко к ливанской границе, что в городе было достаточно много вооруженных солдат, и это сразу бросалось в глаза.

Наконец к пяти часам вечера измученные пассажиры прибыли в Дамаск, и Дронго, взяв такси, поехал в «Шератон», где он должен был остановиться. Ему были даны именно эти два ориентира: мечеть в Алеппо и отель в Дамаске для встречи с представителями МОССАД. Было несколько непривычно находиться в подобной роли, словно он сам был сотрудником израильской разведки. Но найти в одиночку Ахмеда Мурсала было невозможно. А у агентов МОССАД вряд ли могла быть такая свобода передвижений по Ирану и Сирии, какая была у самого Дронго.

Американская гостиница была выстроена в восточном стиле, немного напоминая раскрытую книгу, на берегу озера. В самом отеле насчитывалось двести восемьдесят шесть искусно отделанных номеров, в которых жили гости столицы Сирии. Для особо богатых существовал и «Шератон тауэр», в котором было восемьдесят шесть номеров «люкс». Дронго выбрал себе номер «люкс» в башне. Он с удовольствием принял горячий душ и почувствовал себя значительно лучше. Ему всегда нравилась восточная кухня, и он с удовольствием заказал себе в номер обильный обед, состоящий из одного первого, двух вторых, четырех салатов и бутылки ливанского вина.

И только утолив голод и почувствовав привычную тяжесть в желудке, он разделся и подошел к зеркалу. Когда-то, много лет назад, он мог драться даже с великим Миурой, пытаясь защитить свою жизнь. Тогда он, конечно, ему проиграл, чудом избежав смерти, но сам факт поединка много значил. В тридцать восемь лет он вряд ли сумел бы продержаться против Миуры даже одну минуту. Он сильно располнел, полысел, под глазами появились мешки, вырос второй подбородок. Он менее всего был похож на супермена, каким никогда себя не считал.

Долгие путешествия, лучшие рестораны мира, в которых он обедал, частые гастрономические излишества, не очень здоровый образ жизни, перегрузки — все это отрицательно сказывалось на его здоровье. Он долго стоял абсолютно голый, глядя на себя в зеркало. Привыкший к беспощадному анализу, он не отводил глаз от своего тела, еще молодого, сильного, но уже потерявшего былую привлекательность. Он смотрел на свой живот, на свои плечи, на руки, на ноги, и ему не нравилось то, что он там видел. «Отец прав, — со вздохом подумал Дронго.

— Кажется, я навсегда так и останусь закоренелым холостяком. Придуманным героям обычно бывало легче. Джеймс Бонд с удовольствием менял женщин, Шерлок Холмс был немного наркоманом и не выносил женщин, впрочем, как и Эркюль Пуаро. Правда, комиссар Мегрэ был женат, но у него не было детей. Да и собственная жена не вмешивалась в его расследования. И никто никогда не комплексовал, словно эта часть жизни их совсем не волновала. Может, я становлюсь циником? Или просто постарел?»

В дверь постучали. Он накинул халат и пошел открывать. На пороге стоял улыбающийся молодой человек в форме сотрудника отеля.

— Можно у вас убрать? — по-английски спросил он. — Вы просили зайти через час.

— Да, — кивнул Дронго, проходя в ванную комнату. Он почистил зубы и вышел как раз в тот момент, когда за пришедшим убирать молодым человеком захлопнулась дверь. Дронго с интересом посмотрел на стол. Там лежал конверт.

«Кажется, я начинаю понимать, почему МОССАД считается лучшей разведкой в мире, — улыбнувшись, подумал Дронго, — нужно отдать им должное, они сработали достаточно оперативно».

Он вскрыл конверт и прочитал всего несколько строк, написанных строгим, изящным, очевидно, женским почерком. «Почему женским? — подсознательно подумал он, вчитываясь в записку. — Женским. Наверное, молодого человека попросила передать записку именно молодая женщина. Все правильно. Портье должен решить, что это обычная дешевая интрижка. И, конечно, он получил деньги, чтобы никому и ничего не рассказывать. Но он с удовольствием расскажет всем об очередных выкрутасах заезжих гостей в их отеле».

В записке было всего несколько фраз явно невинного характера. Какая-то женщина назначала ему свидание в семь часов вечера в холле отеля. Не может быть, чтобы она назначила свидание именно в холле. Это противоречило всем правилам безопасности. Тогда в чем дело? Почему она так написала? Он поднял конверт и увидел помещенную на нем фотографию мавзолея Садах-ад-дина. Он улыбнулся. Теперь он точно знал, где именно состоится встреча. Записка была для молодого дуралея, если он вдруг решит вскрыть конверт. А сам конверт и указанное время — для Дронго, который должен поторопиться.

«Если они так хорошо работают, зачем им услуги такого эксперта, как я», — с некоторой ревностью подумал Дронго, взглянув на часы.

В семь часов вечера он уже спешил к мавзолею, находившемуся рядом с Национальной библиотекой Сирии, называемой Медресе Захирия, и с Арабской академией, которая, в свою очередь, называлась Медресе Адилия.

На этот раз он увидел молодую женщину еще издали. Она сразу подошла к нему, кивнув как своему знакомому.

— Здравствуйте, — сказала она, — я рада, что вы все поняли.

— Вы довольно быстро меня находите, — заметил Дронго. — Неужели так же быстро вы нашли и Мула?

Женщина была одета в голубое платье. На голове был голубой платок. Лицо несколько вытянутое, удлиненное, нижняя челюсть несколько массивна. Но глаза красивые, миндалевидной формы. Она была довольно высокого роста.

— Как вас зовут? — тихо спросил Дронго.

— Алиса Линхарт.

— Вы немка?

— Нет, я гражданка Канады.

— Почему это ваши люди так часто бывают гражданами Канады? — еще тише спросил Дронго. Она вскинула на него удивленные глаза.

— Я действительно из Канады. Живу в Монреале и прилетела в Сирию несколько дней назад.

— Ага. А я прилетел из Ирана. Она посмотрела на его чисто выбритое лицо, костюм с галстуком и улыбнулась.

— Вы меня пригласите куда-нибудь? — спросила она. — Здесь еще хранят традиции французских кафе.

— Идемте. Только учтите, я не очень люблю кофе.

— Вам не говорили, что вы не очень учтивы?

— Наверное, — согласился он, — просто я действительно не люблю кофе.

— Никогда не работала с русскими агентами, — усмехнулась Алиса, когда он взял ее под руку.

— Я такой же русский агент, как сотрудник МОССАД, — строго сказал он, чуть сжимая ей локоть. — Разве вам не говорили, что я международный эксперт?

— Вы думаете, я могу поверить, что вы независимый эксперт?

— Я сам иногда в это не верю, — кивнул Дронго. — Кажется, на углу той площади я вижу кафе. Пока мы дойдем до этого места, вы должны мне сообщить все самое важное.

— Мул прилетел в Сирию. Он ни с кем не контактирует, очень осторожен.

И, судя по всему, привез очень важный груз в ящиках. Его переправили сюда из Алеппо. Это нам удалось выяснить. Видимо, он собирается переправить его в Бейрут. Больше мы ничего не знаем.

— Сейчас он в Дамаске?

— Да. Но мы не знаем, где он находится.

— А какой груз?

— Мы ничего не можем узнать. Рассчитываем, что это сможете сделать вы.

— Почему считаете, что груз очень важный?

— Он не доверяет его охрану никому.

— Бейрут, — задумчиво сказал Дронго, — почему Бейрут? Почему он так рискует? Вы ведь можете его там перехватить.

— У нас равные шансы, — возразила Алиса. Они дошли до кафе и сели за свободный столик. Женщина сняла платок. У нее были красивые каштановые волосы.

Подскочившего официанта Дронго попросил принести два кофе.

— Вы же его не пьете? — удивилась женщина.

— Ничего, — мрачно сказал Дронго. Он довольно долго просидел молча, размышляя над словами Алисы Линхарт.

— Вам не кажется, что ваше молчание неприлично затянулось? — вдруг спросила женщина.

— Не мешайте, — строго ответил Дронго, — может быть, я что-нибудь придумаю.

— Надеюсь, вы не ученик Давида Копперфилда. Или вам нравится демонстрировать подобные фокусы?

— Так, — сказал Дронго, — вашему ведомству придется оплатить мне довольно интенсивные международные разговоры. Долларов на пятьсот. Надеюсь, вы не будете возражать?

— Что вы придумали? — изумленно спросила она.

— А может, я его родственник, — улыбнулся Дронго.

— Кого? — не поняла она.

— Фокусника. Говорят, он из Одессы, а это ведь город бывшего Советского Союза.

— Вы понимаете, что говорите? — Она начала нервничать. — Как можно найти человека в полуторамиллионном городе? Это же фантастика.

— Именно поэтому я и попытаюсь что-нибудь придумать, — очень серьезно ответил Дронго. — Для начала мне понадобится только телефон.

Она отодвинула свою чашку, огляделась и потом сказала:

— Я просто восхищаюсь вашей самоуверенностью. Вы действительно считаете, что сумеете что-нибудь придумать?

— Я уже придумал, — очень серьезно ответил Дронго.

 

Баку. 8 апреля 1997 года

Взрыв на складе вызвал панику в городе. Утверждали, что погибли десятки людей, говорили об очередной террористической акции, о происках внутренних и внешних врагов. Истина, как обычно, была весьма далека от слухов и сплетен Во время взрыва погибли три человека и были ранены пятеро. Сам Касумов сильно не пострадал, но считал себя виноватым в случившемся. Всю ночь пожарные тушили возникший пожар, таможенники подсчитывали суммы ущерба, представители прокуратуры, Министерства национальной безопасности и полиции оперативно проводили опросы свидетелей и оставшихся в живых участников этого происшествия.

Утром восьмого апреля Касумова вызвали к министру. Когда он вошел в кабинет, там уже находился курирующий его отдел заместитель министра. Несмотря на шок, причиной которого послужили взрыв, собственная ошибка и гибель людей, Касумов успел побриться и переодеться. Министр был явно не в настроении. Ему уже успели доложить подробности, и он понимал, что невольным виновником трагедии, случившейся на складе, оказался один из лучших его сотрудников.

Именно поэтому он встретил Касумова мрачным вопросом, даже не предложив ему сесть:

— Как это могло произойти?

— Террористы, очевидно, просчитали такой вариант действий, — угрюмо сказал Касумов. — Расчет был на элементарную жадность бывшего сотрудника таможни, который помогал им в переправке грузов. По нашим данным, груз прибыл из Москвы, а затем был помещен в грузовой терминал. Но, очевидно, террористы не доверяли своему сообщнику. Они успели подменить груз, и вместо ящиков, прибывших из Москвы, подложили совсем другие, установив в них взрыватели.

Расчет террористов не оправдался. Каким-то чудом первый ящик не взорвался, когда его открывали. Но во втором бомба сработала. Считаю, что в происшедшем виноват только я лично и готов нести любое наказание за гибель людей.

Наступило молчание. Министр нахмурился.

— Сядьте, — разрешил он, — наши сотрудники утверждают, что за секунду до взрыва вы кричали об опасности, просили всех уходить и этим спасли несколько человек. Почему вы не предупредили о бомбе раньше? И почему не вызвали саперов?

— Я не знал, что в ящиках установлены взрыватели, — выдохнул Касумов, — только когда стал проверять первый ящик и обнаружил там пакеты с бакинским печеньем, сразу понял, что это не те ящики, которые прибыли из Москвы.

— Надо было раньше соображать, — посоветовал министр. Потом спросил:

— Установили хотя бы, кто помогал террористам на таможне?

— Бывший работник таможни, руководитель смены Ильяс Мансимов. Судя по всему, он привел на работу водителя водовоза, который исчез два дня назад.

— Думаете, они связаны?

— Убежден в этом. Водитель водовоза Ахмедов раньше работал в таможне на грузовой машине. Он беженец, и устроил его на работу в таможню именно Мансимов.

После увольнения последнего почти сразу уволился и Ахмедов. Именно его машина приезжала вечером первого апреля в Нардаран. Все сходится, мы уверены, что они связаны друг с другом. Мансимов раньше работал на таможне аэропорта и мог придумать подлог с паспортами террористов.

— Сколько вам нужно времени, чтобы найти Мансимова?

— Я постараюсь арестовать его сегодня, — твердо сказал Касумов, — если мне разрешат еще один день руководить этим расследованием. — А кто еще будет руководить? — недовольно спросил министр. — Видали, он готов нести наказание, — передразнил хозяин кабинета своего сотрудника. — Это легче всего. А нам нужно найти пособников террористов в нашем городе, узнать, наконец, почему к нам прилетел такой опасный террорист, как Ахмед Мурсал. Может, следующая бомба взорвется у нас в метро? Или в автобусе? Ты можешь дать гарантию, что этого не случится? И я не могу. Поэтому нужно найти и арестовать и Мансимова, и этого водителя водовоза.

От волнения министр перешел на «ты». Он сжал руку в кулак и тихо пристукнул по своему столу. Долгие годы работы в бывшем КГБ научили его выдержке. Но теперь он менее всего думал и о собственной выдержке, и о хороших манерах.

— Я все сделаю, — пообещал Касумов.

— Это очень важное дело, — сказал министр, — если угодно, дело нашей чести. И МОССАД, и российская разведка знают, что мы ищем на своей территории террористов и тех, кто им помогал. Если мы ничего не обнаружим, если выяснится, что мы просто всех упустили да еще устроили взрыв в собственном аэропорту, над нами будут смеяться все спецслужбы мира. Ты меня понимаешь?

— Я их найду, — упрямо повторил Касумов, сжимая зубы.

— Что передает этот любитель-доброволец? — спросил министр.

— Кто? — не понял Касумов.

— Ну этот самый Дронго. — Министр как профессионал не любил дилетантов, к которым он относил и Дронго. Во-первых, его раздражала самостоятельность эксперта, во-вторых, его упрямое нежелание становиться сотрудником государственной службы, а в-третьих, просто невероятная популярность самого имени Дронго, которое давно стало нарицательным, и не только в странах СНГ.

— Он сейчас в Сирии, — доложил Касумов, — мне передали, что он звонил сегодня из Дамаска. Остановился в отеле «Шератон тауэр».

— Он разъезжает по всему миру, делает, что хочет, работает, на кого хочет, — вставил заместитель министра, решив, что пришло его время, — он, конечно, имеет какие-то навыки, но очень недисциплинированный человек. Такой частный детектив.

— Нам такие не нужны, — отрезал министр. — Мы должны использовать свои возможности, чтобы продемонстрировать, как мы умеем работать.

Касумов молчал, терпеливо ожидая, чем кончится этот затянувшийся разговор.

— У тебя есть один день, — закончил министр, — сегодня до вечера ты должен арестовать Ильяса Мансимова. Если не сумеешь его найти, то завтра можешь принести мне заявление о своей отставке.

Заместитель министра кивнул. Он не проронил ни слова, за исключением реплики о Дронго, но его взгляды красноречивее всего свидетельствовали о его собственных, чувствах. Если Касумов был виноват и его должен наказать министр, то курировавшего работу их отдела заместителя министра немедленно снимет с работы сам президент. И поэтому он сидел мрачный и злой, понимая, что сегодняшний день может решить во многом и его собственную судьбу.

Дамаск. 8 апреля 1997 года Утром за завтраком Дронго встретил Алису Линхарт. Она кивнула ему, усаживаясь за соседний столик. Он взял газету, положил на тарелку одну булочку и, попросив официанта принести ему чай с молоком, уселся за столик. После завтрака он вышел в холл, где случайно оказалась и мисс Линхарт. Они вместе вошли в лифт, и только когда кабина тронулась, Дронго негромко произнес:

— Пока все идет по плану.

— Может, вы объясните мне ваш план? — нервно спросила она.

— Долго объяснять, — сказал он, — мне понадобится оружие.

— Что? — удивилась она.

— Мне нужен пистолет, — негромко сказал он.

Она смотрела на него, пока лифт не остановился на его этаже, и только тогда сказала:

— Хорошо, когда он вам нужен?

— Сегодня. И чем быстрее, тем лучше, — с этими словами он вышел из кабины лифта, и створки двери за ним мягко закрылись. Женщина покачала головой.

Ее раздражал этот непонятный тип, кажется, искренне считающий себя гениальным аналитиком. «И с такими самоуверенными нахалами приходится работать, — разочарованно подумала она. — О нем столько говорят. А на самом деле ничего нет. Немного наглости, самоуверенность, напыщенный вид и загадочные фразы. Как можно найти в огромном городе нужного человека, если не знаешь языка, первый раз сюда приехал и вообще не представляешь, как нужно искать. Не говоря уже о том, что Ахмеда. Мурсала не может найти даже такая организация, как МОССАД. Неужели он считает себя умнее и способнее всей агентуры МОССАД в Сирии? Слишком самоуверенный человек, думает, что добьется успеха там, где не смогли ничего сделать сотрудники МОССАД».

Она вышла из лифта и направилась к своему номеру. В это время Дронго в своем номере задумчиво смотрел на лежавшую перед ним бумагу. «Три разведки, — думал он. — Три разведки. Кажется, был такой мультфильм „Три банана“. А сейчас три разведки. Или, может, четыре?» Нет, ему нужны пока именно три, чтобы проверить свои предположения. И заодно выяснить свои подозрения. Он включил телевизор. В отелях компании «Шератон» можно было принимать всемирную сеть Си-эн-эн, которую он с удовольствием смотрел, где бы ни находился. Многих дикторов он знал в лицо, отмечая их манеру вести репортаж, умение подавать себя. В компании Тернера работали выдающиеся профессионалы.

Он немного убавил звук и взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Если все будет правильно, то сегодня к вечеру или завтра утром он должен ждать гостей. Вся проблема лишь в том, что он знает, что к нему пожалуют гости. А они даже не догадываются о его знании.

«Нужно немного пройтись по городу», — подумал Дронго. Потом два дня ему придется сидеть в номере. Он оделся и вышел на улицу, стараясь не отходить далеко от отеля. Повсюду висели портреты президента Сирии Хафеза Асада. Он как заботливый отец смотрел с них, то улыбаясь, то пристально вглядываясь в прохожих. «Как странно, — подумал Дронго, — практически единственное демократическое государство в этом регионе — это Израиль. Ну, может быть, относительно и Ливан. Все остальные демократическими вряд ли можно назвать. Это либо монархии по типу Саудовской Аравии, Кувейта, Иордании, Арабских Эмиратов, либо режимы с несменяемыми президентами по типу Египта, Сирии, Ирака. Кажется, на их фоне есть еще одно демократическое, где граждане все-таки имеют право выбора, — подумал Дронго. — И это исламский Иран. Вот тебе и религиозные I страны. Иудейский Израиль и исламский Иран демонстрируют региону демократичность выборов, тогда как другие страны с умеренными теологическими воззрениями выказывают откровенное неприятие любой демократизации собственных режимов.

Почему Мул так рискует? — в который раз подумал Дронго. — Почему он решил сунуться в Ливан, который нашпигован израильской разведкой и проиранскими группами? И те, и другие готовы растерзать его на месте, едва только обнаружив.

Но он решился переправить груз в Дамаск, а отсюда в Бейрут. Почему? Может, у него здесь самый безопасный канал переправки грузов в Европу? И что было в этих проклятых ящиках, из-за которых он прилетел в Баку, а его сообщник даже вылетел на один день в Москву? Что они могли привезти из России? Что могло быть в этих ящиках? Узнав это, можно будет примерно вычислить, где собирается нанести удар Мул и его группа».

Он пообедал в городе и, вернувшись к отелю в четвертом часу, заметил здесь Алису Линхарт. На этот раз она была в темном костюме. Несмотря на ветреную погоду, в апреле в Сирии бывает достаточно тепло.

— Где вы пропадаете? — рассерженно спросила она. — Я гуляю около отеля уже третий час.

— Я обедал, — улыбнулся Дронго.

— Оно лежит в сейфе вашего номера, — гневно сообщила женщина, — код четыре тройки. Там есть глушитель, на всякий случай, чтобы не будить всю гостиницу. Для чего вам пистолет?

— Здесь нельзя разговаривать, — оглянулся по сторонам Дронго, — давайте поднимемся в ресторан на последний этаж. Там очень красивая перспектива. Но учтите, что после этого вы не должны со мной даже разговаривать.

«Что он из себя строит?» — поморщилась она, но не стала возражать.

Они поднялись в ресторан, заказали бутылку вина и легкие закуски. Когда официант отошел, Дронго наклонился к женщине.

— На меня было покушение в Тегеране, — сообщил он.

— Нам об этом известно, — саркастически сказала она, — его организовала иранская разведка. Которая наверняка негласно поддерживает Мула.

— Нет, — убежденно возразил Дронго, — это не они. И я собираюсь это доказать.

— Я не совсем понимаю, чьи интересы вы представляете в Сирии. Их или наши?

— Свои собственные, — мрачно ответил Дронго, — не перебивайте меня, лучше выслушайте. Покушение в Тегеране было организовано самим Мулом, который заранее знал о моем визите в Тегеран, о чем не могла знать иранская разведка.

Поэтому я решил поставить маленький эксперимент. Вчера ночью я поочередно сообщил МОССАД, Службе внешней разведки России и Министерству национальной безопасности Азербайджана о том, что нахожусь в Дамаске, в отеле «Шератон тауэр». Сообщил всем свой номер, попросив информировать меня о возможных новых фактах.

— Ну и что? — не поняла женщина. Официант принес вино, откупорил бутылку, налил немного в высокий бокал и протянул его Дронго. Тот согласно кивнул и попробовал. Вино было терпким и сладким. Разрешив разливать его в бокалы, Дронго подождал, пока официант закончит и отойдет от их столика.

— Я попытаюсь, во-первых, доказать, что иранцы не будут поддерживать Ахмеда Мурсала. А во-вторых, еще раз убедиться в том, что кто-то сообщает Мулу о моих передвижениях, пытаясь помешать расследованию. И наконец, самое важное.

Я сделал это специально, чтобы вызвать огонь на себя. Известная мусульманская пословица гласит: «Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе». Если мы не можем найти в огромном городе Мула, значит, нужно сделать так, чтобы он прислал своего убийцу ко мне в номер. Узнав о том, где я нахожусь, он обязательно решит со мной посчитаться. Хотя бы за убийцу в Тегеране, который уже никогда к нему не вернется. Мне остается только ждать. Ваше здоровье! — Он поднял бокал.

Она ошеломленно взяла бокал, взглянула на него. Потом сделала глоток и закашляла. После чего поставила бокал и тихо сказала:

— Но они придут убивать вас.

— Конечно. И это единственный способ вытащить зверя из логова.

Ненависть — самое действенное оружие. А судя по личному досье, с которым я ознакомился, Ахмед Мурсал часто мыслит чувствами, а не разумом. Но если даже он захочет применить свой разум, то и тогда не поверит, что я сам решился на такой безумный шаг — сообщил о своем местонахождении. Вы бы поверили в такое безумство?

— Но почему вы решили, что кто-то сообщает ему о ваших планах?

— Я не решил, я в этом уверен. У него есть сообщник, который докладывает ему о моих передвижениях.

— Тогда это скорее русские, — убежденно сказала Алиса Линхарт, — они и раньше были его союзниками.

— Может быть. Но я не мог рисковать, проверяя по очереди, кто именно поставляет информацию Мулу. Я мог исключить только иранцев, так как абсолютно убежден, что они никогда не простят Ахмеду Мурсалу убийство хаджи Карима.

— Вы решили стать приманкой? — сокрушенно покачала она головой.

— По-русски в таких случаях говорят, что он вызвал огонь на себя, — пошутил Дронго.

— Но это очень опасно, очень! Неужели вы не понимаете, что вы наделали?

— У нас нет времени. Это единственный вариант. И потом, вы сами сказали, что шансы у нас равные. Пятьдесят на пятьдесят.

Он снова поднял бокал, сделал еще один глоток. Она машинально подняла свой, тоже сделала глоток и вдруг, улыбнувшись, сказала:

— Нет, Дронго, кажется, я ошибалась. Извините, что я сомневалась в ваших способностях. Боюсь, что я неверно просчитала наши шансы. На самом деле у нас пятьдесят один шанс против сорока девяти. И это благодаря вам, Дронго. Я начинаю верить в те сказки, которые мне про вас рассказывали. Но Боже мой, как сильно вы рискуете! Я бы сейчас не поставила на вас и десяти центов.

 

Баку. 8 апреля 1997 года

Все три адреса Мансимова, которые ему удалось получить в Управлении кадров таможенного комитета, были у него в кармане. На трех автомобилях с помощниками он выехал на розыск бывшего сотрудника таможни. Все имели фотографии Мансимова и Ахмедова. Чтобы Мансимов не смог скрыться и чтобы его не успели предупредить родственники, важно было провести обыск сразу в трех местах. На даче, на квартире родителей и на собственной квартире Мансимова. По последнему адресу отправился сам Касумов.

Операцию следовало проводить как можно быстрее — слухи о взрывах в аэропорту могли насторожить преступников.

Они скоординировали свои действия по телефону. В тот момент, когда Эльдар Касумов с группой сотрудников таможни подъезжал к дому Мансимова, другие группы одновременно уже начали обыски на квартире родителей и на даче. После неоднократных звонков в дверь квартиры Касумов прислушался. За дверью раздавались шорохи, какие-то звуки. Судя по всему, там кто-то был и этот кто-то не собирался открывать.

— Вызывайте людей, — приказал Касумов, — будем ломать дверь. Лучше вызовите слесаря, пусть автогеном вырежет замок. И следите за балконами, чтобы предотвратить возможное бегство хозяина квартиры, если он находится дома.

Он постучал еще раз, потом позвонил. И громко сказал:

— Мансимов, мы сотрудники Министерства национальной безопасности. Все равно не уйдем отсюда до тех пор, пока вы не откроете двери.

Находившийся за дверью человек явно затаился.

— В последний раз предлагаем открыть дверь, или мы начнем ее вскрывать.

— Что вам нужно? — наконец послышалось из-за двери.

Касумов удовлетворенно кивнул и, посмотрев на своих людей, показал на дверь.

— Он там. — И еще раз громко предложил:

— Откройте!

— У меня нет ключей, — ответили из-за двери. — Я не Мансимов, я его друг.

— Открой дверь, — потребовал Касумов.

— Иди ты… — раздалось из-за двери.

— Принесли автоген, — сказал один из сотрудников.

— Все, — громко сказал Касумов, — сейчас будем вскрывать.

Он повернулся к сотруднику технического отдела, приехавшему с автогеном, и приказал:

— Начинай.

Сотрудник поднес аппарат к двери. Послышалось ровное гудение. Очевидно, его услышал и стоявший за дверью незнакомец. Через минуту Касумову сообщили по рации, что неизвестный вышел на балкон и пытается дотянуться до балкона соседней квартиры. Касумов приказал двоим сотрудникам приготовить оружие и ждать, когда будет вырезан замок в железной двери. А сам поспешил спуститься вниз.

На улице стояли один из его сотрудников и водитель машины. Они показывали наверх: там, на шестом этаже, уже перелезший через перила «своего» балкона мужчина в темной одежде пытался дотянуться до соседнего. Он попытался ухватиться за перила. Рука сорвалась. Он еще раз попытался ухватиться за перила, и на этот раз попытка оказалась более удачной. Ухватившись, он отпустил вторую руку и перебросил тело к бордюру соседнего балкона. Схватился второй рукой за перила и уже начал подтягиваться, чтобы перелезть через бордюр. Один раз нога чуть не соскользнула с нижней кромки балкона, но он успел ухватиться крепче и удержался. Казалось, все закончится благополучно, но перила старого балкона не выдержали тяжести человека. Внезапно они подались, начали выходить из бетонного основания. Незнакомец инстинктивно дернулся. У него соскользнула правая рука, тело повисло в воздухе. Он держался одной левой, пытаясь подтянуться.

«Ну давай, — подбадривал его мысленно Касумов, — давай, родной, постарайся».

Незнакомец начал подниматься, подтягиваясь на левой руке и уже пытаясь дотянуться правой, когда один из металлических штырей, удерживающих перила, снова подался. Незнакомец испуганно поднял голову. Он попытался ухватиться другой рукой и чисто механически разжал левую руку.

Падение вниз было стремительным. Он даже не кричал. Незнакомец ударился об асфальт и замер неподвижно. Касумов медленно подошел к нему. У несчастного шла кровь изо рта, в открытых глазах застыл ужас.

— Готов, — презрительно сказал сотрудник. Касумов наклонился над погибшим, все еще опасаясь увидеть лицо Мансимова. Но это был не он. Сомнений не оставалось — это был Шариф Ахмедов, тот самый водитель водовоза, который так счастливо избежал ареста два дня назад, сунув взятку в двести долларов сотруднику ГАИ.

— Передай в отдел, что у нас труп неизвестного, — распорядился Касумов, потом, подумав немного, поправился:

— Передай, что при попытке ареста погиб Шариф Ахмедов.

Он взглянул на часы. Было два часа дня. У него оставалось время до вечера.

 

Дамаск. 9 апреля 1997 года

Вечер прошел в томительном ожидании. Он вытащил из сейфа пистолет, проверил оружие, не забыв надеть глушитель. Теперь оставалось ждать реакции Мула. Если он все рассчитал правильно, то убийца должен появиться девятого апреля. Один день нужен на прохождение информации, второй — для решения Мула нанести удар. Он не сомневался, что все рассчитал правильно. Террорист, взбешенный смертью своего сообщника и неудачей в Тегеране, обязательно попытается взять реванш в Дамаске. Если он знал о визите Дронго в Тегеран, значит, знает и о том, что тому удалось просчитать его вариант с тремя паспортами. Поэтому он наверняка захочет избавиться от столь проницательного эксперта.

Опасность могла прийти откуда угодно, и Дронго это сознавал. Он закрыл плотные занавески на окне — по нему могут выстрелить из гранатомета. С другой стороны, Мул вряд ли решится на такое покушение, опасаясь, что самого Дронго не будет в номере. Скорее всего он пришлет своего убийцу, нужно только дождаться, когда он появится. Ровно в двенадцать часов ночи несколько неожиданно позвонила Алиса Линхарт.

— Я волнуюсь, — произнесла она.

— Нам нужно подождать, — сухо ответил Дронго, и она сразу повесила трубку.

В половине второго ночи раздался еще один звонок. Он поднял трубку.

— Можно, я приду к вам? — услышал он знакомый женский голос.

— Нет, — жестко ответил Дронго, — это кроме всего прочего еще и глупо.

Она снова бросила трубку. Он прошел в ванную комнату, умылся горячей водой. Пистолет он все время держал рядом с собой. Дверь не была заперта. Если ее откроют, то убийце нужно пройти небольшой коридор, прежде чем он окажется в первой комнате. Спальня находится дальше. Но из коридора есть дверь, которая ведет в ванную комнату и в спальню с другой стороны. Значит, нужно прежде всего блокировать именно эту дверь. Он подошел к замку и, достав универсальную отмычку, с которой почти никогда не расставался, стал ковыряться в замке, пока наконец тот громко не щелкнул. Дронго закрыл дверь, проверил. Теперь с помощью ручки она не открывалась, чтобы попасть в спальню, нужно было пройти через первую комнату и коридор.

Он лег на кровать, включив телевизор, стоявший в спальне. «Может, не Тегеран, а Москва ведет двойную игру? — подумал он. — Может, они решили вспомнить о старых связях и тайно помогают Ахмеду Мурсалу?» В его личном деле есть упоминания о том, что он встречался с представителями штази и КГБ. Что если Москва решила восстановить свое прежнее влияние в регионе с помощью радикальных арабских группировок, многие из которых раньше получали довольно действенную помощь именно из Советского Союза для противостояния Израилю и США в этом регионе.

Но возможен и другой вариант. В Баку решили начать собственную игру, получив в свое распоряжение мощную группировку Ахмеда Мурсала. Они могли наладить с ним связи и даже вызвать его к себе. Так легко объясняется, почему он прилетел именно в Баку. А ящики из Москвы могли быть грузом, на транспортировку которого дала согласие азербайджанская разведка. В таком случае они ведут собственную отчаянную игру против Израиля и Ирана одновременно.

Если не они, то остается канал связи с МОССАД. Но это, кажется, единственный случай, который ни практически, ни теоретически невозможен.

Поверить в то, что кто-то в МОССАД может работать на такого террориста, как Ахмед Мурсал, это значит поверить в чудо. Скорее реки Израиля потекут вспять, чем агенты израильских спецслужб станут сотрудничать с таким человеком. А если это тоже игра? Но тогда зачем они обратились за помощью к нему? Зачем так глупо подставляются, объявляя о розыске на весь мир? Нет, ничего не сходится.

От нетерпения он сел на кровати. Кто может сообщить Мулу и кто раньше сообщал ему о визите Дронго в Тегеран? Кто? А если израильтяне правы в своих подозрениях и нападение в лифте в тегеранском отеле «Истиглалият» было всего лишь инсценировкой иранской разведки? Тогда он будет выглядеть настоящим дураком. В этом случае убийцы, конечно, здесь не появятся, а мисс Линхарт убедится в том, что все сказки о Дронго действительно лишь сказки.

Он задумчиво посмотрел в потолок. Сегодня нельзя спать. И, конечно, нельзя звонить в ресторан, чтобы сделать заказ кофе или чая. Давать лишний шанс своим убийцам не нужно. Они вполне могут убрать официанта по дороге в номер и войти к нему, доставив вместо кофе порцию свинца.

Он поднялся, достал из мини-бара бутылочку томатного сока. Потом раздраженно вспомнил, что у него нет лимона. Взяв пакетики перца и соли, он высыпал все в стакан, налил туда полстакана томатного сока, добавил несколько капель водки. Сегодня у него не должны дрожать руки. Вернулся на свою кровать.

«Нужно было взять какую-нибудь книгу», — раздраженно подумал Дронго.

И в этот момент в дверь постучали. Он взглянул на часы. Половина третьего ночи. Значит, он не ошибся. Приготовив пистолет, он встал у входа в первую комнату, не решаясь подойти к двери. Снова раздался осторожный стук.

— Это я, — услышал он негромкий голос мисс Линхарт.

«Черт возьми», — гневно подумал Дронго и уже шагнул к двери, чтобы открыть ее, но затем передумал. Он наклонился, положил карточку, служившую ключом, на ковролин. И резко толкнул ее в сторону двери. Карточка влетела в щель между дверью и ковролином. Обычно под дверь в американских гостиницах просовывали газеты и конверты со счетами.

— Откройте двери сами, — попросил Дронго, сжимая в руках оружие.

Она открыла дверь. Он терпеливо ждал. Она вошла в коридор, закрыла дверь, щелкнул замок. В руках у нее была сумочка.

— Теперь три шага вперед и не делайте резких движений, — попросил Дронго.

— Вы и меня подозреваете? — улыбнулась женщина.

Она была в легких белых брюках и в белом джемпере. Но сумочка казалась на взгляд тяжелее обычного.

— Что у вас в сумочке? — спросил Дронго, не опуская оружия.

— Пистолет, — призналась женщина, — но это совсем не то, что вы думаете. Мне поручили вас охранять. Я сообщила о вашем замысле в Центр, и мне приказали лично вас охранять.

— Очень мило со стороны вашего руководства, — спокойно сказал Дронго, — теперь медленно, очень медленно положите сумочку на пол и начните раздеваться.

— Вы сумасшедший, — гневно топнула она ногой.

— Делайте, что вам говорят, Алиса, у меня нет времени вас обыскивать. У секретных агентов бывают свои неприятности. Кроме того, мы все бесполые существа, даже обладая какими-то определенными признаками пола.

— Вы ненормальный. — Теперь она улыбалась. Подняв сумочку, бросила ее на диван. Потом сняла туфли, начала расстегивать пуговицы на брюках, медленно спуская их вниз. Ноги у нее были длинные и красивые. Она отбросила брюки в сторону и снова надела туфли.

— Вы убедились, что у меня нет оружия?

— Снимите джемпер, — он не менял выражения своего лица.

— Однако, — усмехнулась она, — вы заходите слишком далеко.

Двумя руками она стащила через голову джемпер. Он понял, почему она несколько смутилась. Под джемпером не было ничего. Но, похоже, сама женщина не очень комплексовала. Она даже не стала закрывать обнаженную грудь.

— Бесполые существа? — улыбнулась она. — Или мне раздеться до конца, чтобы вы убедились в том, что я пришла вас охранять, а не убивать?

— Извините, — сказал Дронго, — теперь можете одеться.

Она наклонилась за джемпером, потом выпрямилась, надевая его. И негромко произнесла:

— Я не знаю, какое ваше предложение более хамское. Когда вы предложили мне раздеться или когда предложили после этого одеться. А вы как думаете?

— Я думаю, оба, — честно сказал Дронго, — но сегодня ночью мы все-таки бесполые существа.

Она наклонилась за брюками.

— Ладно, — сказала, — будем считать, что я вам поверила. Вы разрешите мне взять мою сумочку? Или действительно считаете, что я пришла вас убить?

— Простите, — он наконец убрал пистолет, — просто я всегда работаю один. И единственная возможность остаться в живых — это иметь за спиной стену.

Единственная возможность.

— Я понимаю, — она взяла брюки, — может, вы отвернетесь?

Он взял ее сумочку с дивана и вышел в спальню. Через минуту она вошла уже одетая, села в кресло.

— Вы так и не вернули мне сумочку.

— Да, конечно. Только не доставайте пистолет. Я вообще не люблю, когда кто-то сидит напротив меня с оружием в руках.

— У вас фобия, — убежденно сказала она.

— Я не доверяю никому, — жестко произнес он, — никому, мисс Линхарт. И вы напрасно пришли. Теперь мне будет труднее действовать в этом номере. Я привык всегда работать один, — упрямо повторил он.

Женщина прикусила губу.

— У меня приказ, — сказала она. — Я не уйду отсюда, пока вы не уедете из Дамаска. Нравится вам это или нет.

— Тогда останемся вдвоем, — согласился Дронго, бросив сумочку женщине и взглянув на часы. Было уже около четырех часов утра.

 

Баку. 9 апреля 1997 года

До двенадцати часов ночи восьмого апреля Касумов безуспешно пытался найти исчезнувшего Ильяса Мансимова. Все время звонил заместитель министра, отчаянно переживавший за успех розысков. К полуночи стало ясно: поиски не увенчались успехом. Уставшие сотрудники собрались в отделе. Ждали еще двоих, Касумов уже от отчаяния послал их в аэропорт, поручив еще раз порасспрашивать сотрудников таможни, среди которых могли быть и знакомые Мансимова. В половине первого ночи еще раз позвонил заместитель министра.

— Не нашли? — спросил он с тайной надеждой.

— Нет, — ответил Касумов, — его нигде нет. Труп Ахмедова уже идентифицировали, провели опознание. Но Мансимова нигде нет. Ни дома, ни у родителей, ни на даче. Мы его ищем.

— Поздно, — гневно заявил заместитель министра, — завтра утром положишь заявление ко мне на стол. Уже девятое апреля.

— До утра еще дожить нужно, — пробормотал Касумов.

— Это ухе не твое дело, — не понял заместитель министра, — я отстраняю тебя от расследования. Можете ехать по домам.

— Мы ждем еще двух сотрудников, — устало сообщил Касумов.

— Хватит играть в прятки, — злился заместитель. — Ты провалил операцию, и завтра тебя выгонят с работы. Погоны оставишь и под суд пойдешь…

Касумов положил трубку. Дальше слушать не хотелось. Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Кажется, завтра он действительно вылетит с работы.

Придется искать себе новое место. Он так устал, что не хотел ни о чем думать.

Неожиданно он вспомнил про Дронго. «Хоть бы он добился успеха в Сирии», — обреченно подумал Касумов. Сидевшие в кабинете сотрудники выжидательно смотрели на него.

— Вот и все, ребята, — сказал он, открывая глаза. — Мы все равно сегодня уже ничего не сделаем. Давайте по домам. Уже час ночи. А завтра попытаемся что-нибудь придумать.

Его помощники знали, что завтрашней попытки просто не будет, видя, что министр дал Касумову срок до завтра и завтра их начальник отдела должен будет подать рапорт о собственной отставке.

Но никто не проронил ни слова. Коротко прощаясь с Касумовым, словно с обреченным больным, они выходили из кабинета. Он остался в комнате один. И снова закрыл глаза. «Может, это и к лучшему, — подумал он, — ведь я обязан был предотвратить взрыв в аэропорту. Обязан был предусмотреть все возможные варианты при проверке этих ящиков. А я даже не догадывался. Наверное, все правильно. Кто-то должен ответить за гибель людей». Скрипнула дверь, и в кабинет вошли те, кого он посылал в аэропорт.

— И там ничего нет? — ровным голосом спросил он.

Ребята переглянулись. Потом один из них нерешительно сказал:

— С ним никто не дружил особенно.

— Да, конечно. Можете идти по домам, ребята, — он в очередной раз закрыл глаза, словно давая понять, что все кончено.

— Нет, — сказал его сотрудник. Это был молодой, но честолюбивый лейтенант. — У него не было друзей. Но один из сотрудников таможни вспомнил, что у Мансимова была любовница. Стюардесса Галина Шугина.

— Что? — открыл глаза Касумов.

— Шугина, — повторил лейтенант, — у нас есть ее адрес. Она живет в третьем микрорайоне. Мы могли бы проверить. Говорили, что он был с ней очень близок.

Касумов решительно поднялся, взглянул на часы. Может, это его последний шанс. Он достал из сейфа пистолет.

— Адрес, говорите, у вас?

— Да.

— Оружие?

— Да, — переглянулись сотрудники.

— Тогда поедем, — сказал Касумов, — прямо сейчас доедем, на моей машине.

«Может, в последний раз спускаюсь по этим лестницам», — мелькнула в голове предательская мысль, но он отогнал ее. Сели в его автомобиль и выехали со стоянки. Он выжимал из машины все, что можно, словно от скорости зависел сейчас сам успех их экспедиции.

Они подъехали к дому с нужным адресом. Это его обрадовало. В микрорайонах обычно дома ставились как попало и нумерация не всегда совпадала с общепринятой. Один дом мог стоять боком, а другой вообще спрятаться между своими собратьями. Оставив автомобиль, они поднялись на третий этаж. Лифт не работал. Один из сотрудников позвонил.

— Кто там? — раздался молодой женский голос.

— Вам срочная телеграмма, — сказал лейтенант и, когда дверь чуть приоткрылась, резко толкнул ее.

Послышался вскрик. В прихожей стояла молодая красивая женщина в желтом халате. Она испуганно смотрела на незнакомцев. Не говоря ни слова, Касумов шагнул вперед, быстро осмотрел столовую, поспешил в спальную комнату. Там на кровати лежал полуодетый человек. Даже если бы Касумов только один раз видел его фотографию, то он и тогда узнал бы этот дикий взгляд, эти упрямо сжатые губы.

— Вы арестованы, Ильяс Мансимов, — сказал он. — Встаньте и оденьтесь.

Мансимов метнулся к пиджаку, но его опередил один из сотрудников, он толкнул стул, на котором висела одежда, в сторону, выхватил свое оружие.

Максимов испуганно замер. Касумов испугался еще больше. Не хватало только застрелить последнего важного свидетеля во время ареста! Он подошел к стулу, поднял упавший с него пиджак достал из его кармана пистолет. Покачал головой.

— Глупо, Мансимов. Тебе еще добавят вооруженное сопротивление представителям власти. Нас здесь много. Всех не перестреляешь. Одевайся.

Стоявшая в дверях Шугина с ужасом смотрела то на своего друга, то на Касумова.

— Что случилось? — спросила она. — Что он натворил?

Касумов не чувствовал удовлетворения. Как будто ничего не произошло. Он с разочарованием следил за человеком, за которым гонялся столько дней. Все было кончено. И все было грустно.

— Отвернитесь, — хрипло сказал Мансимов, — я оденусь.

— Нас стесняться не стоит, — поморщился Касумов, — а ее тем более, — показал на хозяйку квартиры.

Мансимов протянул руку за брюками, стал натягивать их.

— Что произошло, Ильяс? — испуганно спросила Шугина.

— Ничего страшного, — ответил тот, — видишь, они разбираются.

— А откуда у тебя пистолет? Зачем он тебе?

— Не будь дурой, — грубо оборвал Мансимов. Один из сотрудников Касумова надел на него наручники.

— Личные вещи в доме есть? — спросил Касумов.

— Нет, — ответил Мансимов, метнув на молодую женщину быстрый взгляд.

Но Касумов перехватил этот взгляд.

— Советую сдать все личные вещи, чтобы мы не устраивали обыск в доме хозяйки, — предложил он задержанному.

— У меня нет личных вещей, — повторил Мансимов и отвел глаза. Касумов обернулся к Шутиной, встретился с ее раскрытыми от ужаса глазами.

— Спустите арестованного вниз, — приказал он помощникам.

— Ты им не верь, Гала, — уходя, крикнул Мансимов.

Когда за ним закрылась дверь и Касумов остался вдвоем с хозяйкой квартиры, он мягко сказал ей:

— Я понимаю ваши чувства, Галина, но речь идет не о моей прихоти. В одном из ящиков, которые ваш друг оставил на складе таможни вчера ночью, мы обнаружили бомбу. Ее не успели вытащить, и она взорвалась. Это сделали друзья вашего Ильяса. Вы, наверное, слышали о взрыве в аэропорту?

— Я не работала этой ночью.

«Ну и слава Богу, — подумал Касумов, — иначе она бы предупредила своего друга».

— Вы можете позвонить и все узнать у кого-нибудь из своих подруг, — предложил он.

Шугина колебалась.

— Звоните, — настойчиво сказал Касумов, — я ведь не мог такое придумать. Тем более узнать заранее, к кому вы сейчас позвоните. Позвоните и убедитесь, что я говорю правду.

— Я вам не верю, — сказала Галина.

— Тогда тем более позвоните и убедитесь.

Она подошла к телефону, немного подумала и, быстро подняв трубку, набрала чей-то номер. Глухо спросила:

— Сима, это ты? Здравствуй, это Гала говорит. Да, это я. Ты не знаешь, что вчера ночью случилось в аэропорту?

Видимо, ей сказали что-то страшное. Она взглянула на Касумова и побледнела. Потом тихо сказала в трубку:

— Спасибо, Сима, да, спасибо, я все поняла. А ты не знаешь, чьи это были ящики? Да, спасибо. Она положила трубку и застыла в молчании.

— Вы убедились в том, что я говорил вам правду? — спросил Эльдар.

— Да, — шепотом ответила молодая женщина.

— Поэтому я прошу меня понять. Речь идет в том числе и о вашей собственной безопасности. После нашего ухода здесь тоже может произойти взрыв, и тогда вам некого будет винить, кроме самой себя.

Шугина явно колебалась.

— Я не уйду без его вещей, — заявил Касумов, — сейчас я вызову сюда еще двадцать человек и мы перевернем весь дом, но найдем то, что он у вас спрятал.

Хотя бы для вашей личной безопасности. И для его тоже.

Это решило исход дела. Женщина шагнула к стенному шкафу, достала из него «дипломат».

— Вот, — сказала она, — это его вещи. Больше здесь ничего нет.

Касумов взглянул на чемоданчик. Открыть его или подождать? Искушение было слишком большим, но он помнил о том, что случилось в аэропорту. Рисковать нельзя.

— Дайте его мне, — попросил он, — и старайтесь не делать резких движений.

Она испуганно протянула ему «дипломат». Он принял, автоматически отметив довольно внушительный вес. Посмотрел ей в глаза. Они были полны слез.

— Извините, — сказал он на прощание, — но вы поступили правильно.

— Что будет с Ильясом? — спросила она напоследок.

— Не знаю, — ответил Касумов, — но думаю, что лет десять-пятнадцать вы его не увидите. И это в самом лучшем случае.

Она охнула, оперлась о стену.

Осторожно неся «дипломат», Касумов открыл замок двери, вышел и мягко закрыл за собой дверь. Спустился вниз по лестнице, положил «дипломат» в багажник. Увидев его с чемоданчиком, Ильяс, сидевший на заднем сиденье между сотрудниками МНБ, стал громко ругаться. От бешенства у него побелели глаза, он брызгал слюной.

— Дешевка! Подстилка вонючая! Дрянь… — неслось из машины.

Он прибавлял еще массу нецензурных выражений, но Касумов его уже не слушал. Он сел за руль и выехал со двора. Обратно он ехал с еще большей скоростью, словно действительно опасался, что в чемоданчике могла лежать бомба и вставленные в нее часы отсчитывали последние минуты перед взрывом. На одном из перекрестков стоявший у машины полиции офицер ГАИ поднял руку. Касумов резко затормозил. Они действительно проехали на красный свет.

— Извини, друг, — сказал он и тут же узнал того самого инспектора полиции, который отпустил несколько дней назад Ахмедова. Старший лейтенант его тоже узнал.

— Здравствуй, дорогой, — обрадовался он, — можешь проезжать, ничего страшного.

Ему было очень приятно, что мог сделать поблажку офицеру МНБ, который поймал его несколько дней назад на взятке.

— Ах ты, стервец! — громко сказал Касумов. — Ну почему вы никак не хотите исправляться?

— У тебя, видимо, хорошее настроение, начальник, — ответил инспектор ГАИ.

— Да, — кивнул Касумов, — теперь действительно хорошее. А когда тебя выгонят из ГАИ, будет совсем хорошее.

И оставив ничего не понимающего инспектора, он рванул машину с прежней скоростью. У него теперь действительно было хорошее настроение. Часы показывали половину четвертого утра.

 

Дамаск. 9 апреля 1997 года

Было уже восемь часов утра, когда Дронго дотронулся до плеча задремавшей женщины. Она сразу открыла глаза.

— Что случилось? — спросила, оглядываясь по сторонам. Вспомнив, где находится, смущенно улыбнулась. — Кажется, я заснула.

— Ничего страшного, мы вместе смотрели телевизор, а потом вы задремали.

Будем считать, что мы просто дежурили по очереди.

— Из меня не получится охранник, — улыбнулась она, — я «жаворонок», и мне очень трудно сохранять нормальную форму в пять часов утра.

— Вы довольно точно определили время, когда заснули. Где-то около половины пятого, — сказал Дронго.

Она сбросила с себя одеяло, которым он накрыл ее ночью, и поднялась.

— Если разрешите, я умоюсь.

— Да, разумеется, можете пройти в ванную, — показал он на дверь в глубине спальной.

Она взяла свою сумочку и прошла к ванной, обернулась к нему.

— Спасибо за одеяло!

— У меня их было два.

— Вы неисправимы, — пожала она плечами и вошла в ванную.

Он вышел в другую комнату. Подошел к столику с телефоном. Все-таки нужно будет заказать завтрак в номер. Подняв трубку, вызвал ресторан, попросил принести завтрак через полчаса. «Если вдвоем будем контролировать дверь, возможно, не оставим шансов убийце», — отметил он для себя.

Она вернулась из ванной комнаты через десять минут. Он сообщил ей о том, что заказал завтрак. Еще через двадцать минут в дверь постучали.

— Оставайтесь в спальне, — почти приказала она ему, — если это убийца, он не начнет сразу стрелять.

Мисс Линхарт прошла к двери и осторожно посмотрела в глазок. За дверью стоял официант с сервированным столиком. Она открыла дверь, сжимая в руках пистолет, на который было накинуто полотенце.

— Проходите, — улыбнулась женщина, приглашая официанта войти.

Тот вкатил столик. Наклонился, чтобы достать заказанные омлеты с сыром.

И в этот момент Дронго поднял свой пистолет, готовый немедленно выстрелить, если пришедший сделает хоть одно лишнее движение. Но молодой человек улыбнулся и поставил тарелки на стол, сервируя его мягкими плавными движениями. Дронго стоял у него за спиной, готовый к любой неожиданности. Официант закончил сервировку стола, поставил серебряный чайник и спросил:

— Где владелец номера? Он должен подписать счет.

Дронго спрятал руку с пистолетом за спину и громко сказал:

— Дайте мне счет, я его подпишу.

Официант обернулся. Он был немного испуган, обнаружив, что кто-то стоит за его спиной. Он протянул ручку и полез за блокнотом, когда оказавшаяся теперь у него за спиной Алиса Линхарт убрала полотенце, готовая выстрелить. Официант достал счет, протянул его Дронго. Тот убрал левую руку за спину, переложил в нее пистолет и, прислонившись к дверям, протянул правую руку за ручкой.

Подписал счет. Алиса кивнула и убрала пистолет. Официант улыбнулся и повернулся, чтобы уходить. Дронго переложил пистолет в правую руку, готовый выстрелить.

Молодой человек дошел до дверей и снова обернулся. Алиса дернулась, но успела усилием воли сдержаться, не подняла руку с пистолетом.

— Приятного аппетита, — пожелал официант, выкатывая свой столик.

Когда он открыл дверь, Дронго снова поднял пистолет, но официант уже закрыл за собой дверь. Оставшиеся в номере посмотрели друг на друга, неслышно перевели дух.

— Мы становимся параноиками, — заметила женщина.

— Это был единственный шанс, — упрямо возразил Дронго.

— Уже половина девятого, — взглянула на часы Алиса, — если сегодня никого не будет, значит, вы просто ошиблись. И нам нужно срочно выезжать в Бейрут.

— Согласен. Но впереди еще целый день. Все может случиться.

— По-моему, вам просто нравятся неприятности.

— Нет. Мне нравится моя работа. Я убежден в правильности своих выводов.

Даже если ничего не случится, то и тогда это не будет означать, что я ошибся.

Возможно, не сработал какой-то неучтенный фактор, о котором мы не догадывались.

— Вы готовите пути к отступлению? — скривила она губы.

— Нет. Просто объясняю возможные причины, — ответил Дронго. — Давайте завтракать.

Он первым сел за столик, лицом к двери. Он всегда садился лицом к дверям. Женщина села напротив него. Они начали завтрак.

— Мул мог разгадать ваш маневр, — заметила мисс Линхарт, — или просто не отреагировать на ваше появление в Дамаске.

— Все может быть, — кивнул Дронго, — но не торопите время. У нас впереди еще целый день.

Они уже закончили завтрак, когда раздался телефонный звонок. Дронго поднял трубку.

— Простите, что вас беспокою, — любезно сказал портье, — но вы не сказали, какие газеты доставить вам сегодня в номер.

— Никакие, — он не хотел давать никому лишних шансов, — мне газеты сегодня не нужны. Он положил трубку и взглянул на женщину.

— Вы будете сидеть со мной весь день?

— Разумеется. У меня приказ.

— В таком случае я попрошу заказать мне какие-нибудь книги на английском. Что вы читаете?

— Не знаю. Может, какие-нибудь детективы. Гришэм, Ла Карре, Клэнси. Мне все равно.

Дронго поднял трубку. Попросил портье дать ему номер ближайшего книжного магазина.

— У нас есть магазин в отеле. Какие книги вы хотите? — спросил портье.

— Детективы и фантастику, — сказал он, взглянув на свою гостью.

— Почему фантастику? — спросила она, когда он положил трубку.

— Это мои любимые книги, — признался Дронго, — особенно люблю американских фантастов послевоенной волны. Я не читаю детективов. Их вполне хватает в жизни.

— Вы меня поражаете, — улыбнулась женщина.

— Нам придется еще раз открыть дверь, чтобы забрать книги, — напомнил он.

— Придется, — улыбнулась она. — Но будет лучше, если я спущусь вниз, чтобы их купить. А заодно зайду на минуту к себе в номер, чтобы переодеться.

Надеюсь, вы не станете делать глупостей, пока меня не будет?

— Нет, — усмехнулся он, — обещаю вам. Она ушла, предварительно выкатив столик с остатками завтрака из номера. Дронго подошел к окну. Внизу, у первого этажа суетились рабочие, готовившиеся чистить окна отеля. Он вернулся в спальню и лег на кровать. Пистолет постоянно лежал рядом. Он едва не задремал, когда раздался звук открываемой двери. Дронго схватил пистолет, но сразу успокоился.

— Я принесла вам книги, — сказала она. — Кажется, Роберт Шекли.

— Прекрасно, — обрадовался Дронго, — это один из самых любимых моих писателей. — Никогда не читала, — призналась женщина.

— Верю, — улыбнулся Дронго, — я вообще мало встречал женщин, которым нравилась фантастика.

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего. Просто женщины слишком рациональные существа.

Она пожала плечами, усаживаясь на диван. За время своего отсутствия женщина успела побывать в своем номере и переодеться. На этот раз на ней была темная обтягивающая юбка и темная шелковая рубашка с длинными рукавами. Лишь сумочка осталась прежней, очевидно, в другую просто не влезал ее пистолет.

В два часа дня они заказали в номер обед. Прежний официант появился через двадцать минут, и все повторилось. Только на этот раз нервы были на пределе. Каждую секунду они ждали подвоха, и, кажется, официант даже испугался, видя их мрачные лица.

Дронго сел обедать лицом к двери, как обычно.

Женщина села напротив него. Они заказали бутылку вина, но почти не притронулись к спиртному, таково было напряжение этого дня.

Они уже заканчивали обедать, когда женщина сказала, взглянув куда-то за спину Дронго:

— Кажется, чистят ваше стекло.

— Они чистят не только мое, — кивнул Дронго, — начали с самого утра и постепенно поднимаются вверх. Если бы они чистили только мое стекло, то я мог бы еще что-то подозревать. Но они так тщательно чистят и все другие стекла отеля.

— По-моему, они помешаны на чистоте, — пожала плечами женщина, — я была здесь пять дней назад. Они и тогда чистили.

Она не успела договорить, как Дронго толкнул столик в ее сторону, сбивая ее с ног.

— Падайте на пол! Сам он успел упасть в последнюю секунду, когда двое рабочих, отбросив свои щетки, выхватили из ведра автоматы. Громкие очереди и треск разбитого стекла наполнили комнату. В телевизор попала первая очередь, и он взорвался, наполнив комнату дымом и гарью. Воспользовавшись секундной паузой, когда оба нападавших меняли рожки автоматов, Дронго поднял руку и выстрелил. Один из нападавших со страшным криком отлетел к канату, но упал, ухватившись за него двумя руками. Поднявшаяся в полный рост Алиса Линхарт выстрелила во второго. Три выстрела попали в цель, и этот тоже отлетел к канатам, перевернув ведро с водой, которое с грохотом рухнуло вниз. Лишь когда женщина выстрелила в мужчину в четвертый раз, он полетел вниз с диким криком.

Дронго, видя, что первый нападавший только тяжело ранен, отбросил пистолет и, не обращая внимания на торчавшие из рамы куски разбитого стекла, рванулся к окну. Притянув качающуюся люльку к себе, он схватил за руку раненого убийцу и дернул его на себя в тот момент, когда тот едва не упал вниз.

— Где Ахмед Мурсал? — громко спросил Дронго.

— Израильские собаки, — на ломаном английском прохрипел умирающий, — будьте вы прокляты.

— Аллах акбар, — строго сказал Дронго, — я не израильтянин. Тебя обманули.

Мужчина закрыл глаза.

— Вы способны на все, — сказал он, — все равно вы будете гореть в аду.

— Где Ахмед Мурсал?

Убийца покачал головой.

— Вы можете отпустить его, — гневно крикнула Алиса. Она поняла все проклятия нападавшего.

— Подождите, — отмахнулся Дронго. Он перегнулся и, сильно порезав левую руку, втянул мужчину внутрь. Упал при этом вместе с ним на пол.

От сильной боли раненый застонал.

— Тебя обманули, — убежденно произнес Дронго, поднимаясь. — Человек, пославший тебя сюда, не правоверный мусульманин. Он обагрил свои руки кровью хаджи Карима, кровью своего единоверца. Это он будет гореть в аду.

— Я ничего не знаю, — прошептал мужчина.

— Нам нужно уходить, — торопила Алиса, — бросайте все и уходим! Иначе нас арестует сирийская полиция.

— Где? Где находится Ахмед Мурсал? — настойчиво тряс Дронго мужчину.

За дверью уже слышались голоса, топот. Алиса Линхарт подскочила к двери и щелкнула замком.

— Опоздали! — сказала она. — Они нас арестуют.

Дронго похлопал по карманам раненого. В одном из них лежал ключ с биркой. «Отель „Диван“», — прочитал он, забирая находку. В дверь уже ломились.

— Нужно бежать, — Алиса озиралась по сторонам. Она понимала, что будет с ней, если попадет в руки сирийских спецслужб. Но не видела выхода из создавшейся ситуации. — Будем прорываться! — решительно крикнула она.

— Идем, — кивнул Дронго. И перелез через стекло в люльку.

— Вы ненормальный, — в ужасе отшатнулась женщина, — мы разобьемся.

— У нас нет времени, — отрезал Дронго. Он схватил ее и притянул к себе, пронеся над зубьями разбитого стекла. Дверь открылась, в комнату ворвались сразу несколько сирийских полицейских. Алиса была уже рядом с ним на опасно качающейся люльке. Он посмотрел на женщину, они поняли друг друга без слов.

Подняв пистолеты, они разрядили свои обоймы над головами полицейских. Те испуганно попадали на пол.

— Вниз! — крикнул Дронго, запуская механизм. И люлька стремительно полетела вниз.

Они упали, больно стукнулись, когда люлька замерла в нескольких сантиметрах от земли. Сверху уже высовывались головы полицейских, некоторые начали стрелять.

— Бежим! — скомандовал Дронго, подтолкнув женщину.

Они вскочили и побежали под выстрелами полицейских. Внезапно женщина вскрикнула.

— Что с вами? — обернулся Дронго. — Вы ранены?

— Кажется, подвернула ногу, — виновато ответила она.

Он наклонился, поднял ее на руки и побежал в сторону старого города.

Позади слышались крики случайных прохожих, выстрелы полицейских, испуганные вопли женщин.