«Гран-при» для убийцы

Абдуллаев Чингиз

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Город шпионов

 

 

Москва. 24 марта 1997 года

Жизнь на два города делала его меланхоликом. Имея квартиры в Москве и Баку, он старался соблюдать некий баланс, при котором жил поочередно, по несколько месяцев, то в одном, то в другом городе. Города были столицами разных государств, и он все более явственно замечал, как расколовшаяся на многочисленные куски бывшая Атлантида его Родины дрейфует по своим особым законам, а прежние составные части единого целого с одинаковой скоростью расходятся в разные стороны.

Он не любил политиков. Они казались ему фокусниками, менявшими свои убеждения и принципы в зависимости от сложившейся конъюнктуры. Они меняли свои маски так часто и беззастенчиво, так наглядно старались приспособиться к новым условиям, что он просто разучился удивляться. Конец девяностых годов, век подходил к концу. Это был самый страшный и самый сложный век в истории человечества, и общая усталость от накопившихся проблем — двух мировых войн, океана крови, пролитой в этом столетии, затмившем своей жестокостью все предыдущие, казалось, давит на людей. Конец века был крахом многих идей, многих воззрений. Многие миллионы людей пессимистически смотрели в будущее, не ожидая ничего хорошего от грядущего тысячелетия. Неизмеримо выросшее могущество человека за сто лет не сделало жизнь людей лучше, вместо ожидаемого совершенства человека, о котором так страстно мечтали мыслители в прошлом веке, лишь усовершенствовало орудия убийства, позволив именно в двадцатом столетии дважды применить атомное оружие и получить «цивилизованных варваров» конца двадцатого века, когда культура заменялась штампами привычных понятий и комиксов, общее образование — суррогатом специального обучения, готовившего человека к своей строго функциональной профессии, а гармоничное развитие оставалось лишь утопией немногих мечтателей.

Оставалось ждать конца этого века. Что он, собственно, и делал, продолжая свое существование в двух параллельных, но уже разных мирах, которые продолжали отдаляться друг от друга. Полученные гонорары от прежних расследований позволяли ему вести довольно сносное существование, и он, не испытывая материальных проблем, последние полтора месяца провел в Москве, почти не выходя из дома, отправляясь в магазины лишь за необходимыми покупками. Зато теперь у него было довольно много времени, чтобы наконец прочитать привезенные книги, в том числе и новые романы американских фантастов, изданные в последние несколько лет.

В последние недели он плохо спал. Сказывался и сердечный приступ, который свалил его во Франции. Врачи сообщили ему, что у него было лишь повреждение задней стенки сердца. Он не знал точно, что это такое, но понимал, отчего это произошло. За время своих многочисленных командировок и скитаний по всему миру он слишком много повидал, слишком много узнал, чтобы сердце могло оставаться безучастным к многочисленным трагедиям.

Он под считал, сколько раз ему приходилось становиться свидетелем изломанных судеб, неудавшихся жизней, рухнувших надежд. Он вспомнил, сколько раз сталкивался с человеческой подлостью и коварством, с цинизмом и насилием.

Вспомнил, сколько убитых и раздавленных преступлениями людей он встречал в своей жизни, вспомнил погибших друзей, и ему стало страшно. Впервые в жизни. Он вдруг осознал, что давно превысил тот предел познания человеческого горя, который должен быть у нормального человека.

Теперь сердце болело все сильнее, а размышления о собственной судьбе занимали все свободное время. Он стал ловить себя на мысли, что постепенно привык к чужому горю и чужим страданием, словно все это не могло коснуться и его самого. Может, поэтому он инстинктивно избегал любых разговоров по поводу создания собственной семьи. Может, поэтому встреченные им в жизни женщины не задерживались в его судьбе, ибо он сам не находил в себе мужества предложить им остаться. И может, поэтому он, оставшийся теперь один, к тридцати восьми годам вдруг начал бояться собственной смерти.

За многие годы своего одиночества он привык спать один. Но теперь по ночам он не мог заснуть. Внезапно заболевшее сердце словно разбудило в нем все те прежние страхи, которые он однажды испытал в подростковом возрасте, осознав, что рано или поздно умрет не только он, но и все, кто его окружают и кого он любит. Это волновало его тогда некоторое время. Но теперь, с годами, это начало волновать его совсем по-другому. Словно он боялся собственной смерти, как обрыва длинной и сложной цепи человеческих организмов, приведших в конце концов к его собственному рождению.

Он даже отправился к врачам, но, кроме немного повышенного давления, у него ничего не нашли. Кардиолог прописал таблетки, ему сняли кардиограмму. Но он сам знал, что дело не в его болезни. Он был здоров, относительно здоров, как может быть здоровым человек, которому почти сорок, который дважды был ранен, который слишком часто принимал на себя боль и разочарования других людей. Но он все равно был болен. Это была болезнь «среднего возраста», когда прежние идеалы казались утраченными, а ничего нового впереди не ждало.

Дронго был одним из тех, кто никогда не мог смириться с развалом собственной страны. Для него понятие «родина» вмещало ту огромную страну, в которой он родился, воспитывался, вырос. И которую защищал в силу своих возможностей. И которая развалилась, когда ему было тридцать два года.

Нет, он не ходил на демонстрации с красными знаменами и не призывал вернуть «вождя народов», с портретами которого стояли многочисленные старушки.

Он и видел, и понимал изъяны и недостатки прежней системы. Но та страна, в которой он вырос и которую любил несмотря ни на что, уже не существовала. В некоторые города, любимые с детства, как Таллин или Рига, уже нельзя было попасть без визы. А его любимый Ленинград теперь назывался совсем другим именем, словно в насмешку над блокадниками, отстоявшими свой город и имеющими право на это название в тысячу раз больше, чем прежнее императорское Санкт-Петербург.

Но даже эта фантомная боль не могла заглушить реальной мысли, что восстановление прежней страны невозможно. В душе он все же надеялся на чудо, на обретение некоего единства пространства и территории. Но как аналитик и реалист видел расползающиеся в разные стороны суверенные территории, которые уже невозможно было собрать и склеить в прежнем виде.

Он отказывался от всех предложений, сделанных ему сразу несколькими государствами СНГ, предлагавшими перейти в их спецслужбы. Он не хотел работать на государственной службе. Жизнь частного лица, аналитика, который мог дать консультации или помочь в раскрытии загадочного преступления, могла приносить тот минимум для жизни, который обеспечивал его всем необходимым. Но позади осталась страна, в которой он жил, друзья, которых он потерял, работа, к которой он уже не смог бы вернуться. А впереди были неопределенность и смерть.

В последние недели он чаще всего думал именно о смерти. Ему казалось странным и несправедливым, что все люди от рождения, хорошие и плохие, совершающие нравственные поступки И аморальные мерзавцы, дети и старики, поклоняющиеся разным богам, все одинаково приговорены к смертной казни, отсрочка которой лишь усугубляла их страдания. Наделенный разумом человек рано или поздно понимал чудовищную несправедливость подобного закона природы, но обреченно мирился с нею, понимая, что ничего не сможет изменить. Подобная несправедливость абсолютно ко всем людям волновала самого Дронго как некий несправедливый уравниватель, делающий одинаково несчастными всех живущих.

Поэтому в последние дни он чаще лежал на кровати с открытыми глазами или читал по ночам, чтобы заснуть с первыми лучами солнца, словно не желая каждый раз встречать его восход и рождение нового дня, так стремительно сокращающего его собственное существование.

Телефонный звонок разбудил его в половине девятого вечера. По вечерам он предпочитал иногда вздремнуть, чтобы затем бодрствовать до утра. Ночь была у него самым плодотворным временем для работы, чтения и размышления. Он был ярко выраженной «совой» и предпочитал ночное бдение и дневной сон. Чертыхнувшись, он поднялся с дивана и подошел к аппарату. Поднял трубку.

— Слушаю вас, — недовольным голосом сказал он.

— Это Дронго? — спросил его незнакомец. Он поморщился. Когда разговор начинается таким образом, это не сулит ничего хорошего. Обычно так начинают разговор нетерпеливые дилетанты или суетящиеся чиновники, от которых ничего хорошего ждать не стоит.

— Нет, — ответил он глухим голосом, — вы ошиблись номером.

И положил трубку. Подумав немного, он решил вообще не отвечать на звонки незнакомца. В конце концов, если у позвонившего действительно важное дело, он может позвонить и завтра утром. Повернувшись, он пошел к дивану и снова лег, закрыв глаза. Интересно, кому он опять мог понадобиться?

Телефонный звонок все же выбил его из состояния привычной расслабленности, и он почувствовал, что не сможет заснуть. Немного поворочавшись на диване, он поднялся и включил телевизор. Веселая музыкальная передача заставила его переключиться на другой канал. Там показывали фильм, явно детективного жанра. Дронго отвернулся. Больше всего на свете он не любил детективы, особенно фильмы, выстроенные по голливудским стандартам, когда на одну минуту экранного времени приходилось одно убийство и половина полового акта, растянутого, как правило, сразу на несколько минут. Он переключил на другую программу и, увидев, что там показывают интервью с известным политиком, убрал звук и прошел на кухню.

«Интересно, — снова подумал он, — кто это мог позвонить? Кому я опять понадобился?»

Телефонный звонок раздался снова. Но он не стал больше подходить к аппарату, лишь механически считая звонки. После восьмого телефон умолк. Дронго вернулся в комнату и снова начал переключать каналы. Вполне возможно, найдет какую-нибудь более интересную передачу. Раздался один звонок. Потом еще три.

Потом последовало сразу восемь. Он механически считал. После того как телефон умолк, Дронго приготовился взять трубку, когда он зазвонит в четвертый раз.

Этот код под цифрой «сто тридцать восемь» был известен только одному человеку, его другу, много лет назад учившемуся вместе с ним на юридическом факультете.

Собственно, именно этот друг и разработал такую систему кодового звонка. Попав по распределению на службу следователем милиции, он довольно часто уходил из дома по ночам, перебираясь к своим друзьям и объясняя свое отсутствие частыми ночными вызовами. Именно тогда он раскрыл Дронго свой код, объяснив, что звонить следовало именно таким образом. Сначала один звонок, потом три, затем восемь. И только с четвертого раза вызываемый абонент поднимал трубку. Такая сложная система была придумана для жены и руководителей, но Дронго запомнил эту систему и теперь не сомневался, что звонит именно он.

«Странно, что он позвонил спустя столько лет, — подумал Дронго. — Он ведь уехал из страны, кажется, лет десять назад».

Когда раздался звонок, он не колеблясь поднял трубку.

— Здравствуй, — услышал он знакомый голос. Дронго улыбнулся. Он не мог ошибиться. Это был Павел Гурвич. Тот самый Павел, с которым он проучился пять лет на юридическом факультете и который уехал еще в прошлую жизнь, в другое время, из другой страны и в другую эпоху.

— Здравствуй, Павел, — улыбнулся Дронго.

— Узнал, — засмеялся Павел, — спустя столько лет узнал мой звонок. Я был уверен, что ты его помнишь.

— Еще бы! Это был такой экзотический код. Я запомнил его на всю жизнь.

Как дела? Какими судьбами? Как ты узнал мой московский телефон?

— Это было нелегко, — пробормотал Павел, — но у меня остались кое-какие связи.

— Догадываюсь. Ты живешь в Москве или бываешь здесь наездами?

— Половина на половину. Но вообще-то я прилетел только сегодня вечером.

— И сразу нашел мой номер. У тебя хорошие связи, Павел.

— Надеюсь, что да. Нам нужно встретиться.

— Хорошо. Приезжай ко мне. Адрес ты наверняка уже знаешь?

— Я стою около твоего дома.

— Еще одна фраза, Павел, и я начну тебя бояться.

— Нет, — засмеялся старый друг, — ничего страшного. Просто я хочу навестить своего забытого товарища. Надеюсь, ты меня пустишь?

— А я надеюсь, ты придешь один, — вздохнул Дронго и, положив трубку, пошел к двери.

Через минуту в квартиру позвонили. Дронго осторожно посмотрел в глазок.

На лестничной площадке стоял Павел Гурвич. За прошедшие годы он сильно изменился. Полысел, поправился, постарел. Дронго открыл дверь. Очевидно, и с ним за это время произошли разительные перемены. Он тоже изменился не в лучшую сторону. Они смотрели друг на друга несколько секунд, потом, крепко обнявшись, расцеловались.

— Заматерел, — сказал Павел, — тебя и не узнать.

— А ты вообще изменился, — признался Дронго, — я бы тебя на фотографиях не узнал. Пройдя в гостиную, Павел осмотрелся.

— Ты сделал две квартиры похожими одна на другую, — удивился он, — тебе так удобнее?

— Да. Я даже покупаю одни и те же книги. И одинаковую посуду, чтобы чувствовать себя привычно удобно в обеих.

— Красиво, — усмехнулся Павел, проходя в комнату.

— А ты помнишь еще мою бакинскую квартиру?

— Немного помню, — Павел устроился на диване, кивнул на выключенный телевизор.

— Не включаешь?

— Не люблю, — признался Дронго, — смотрю только новости. Или Си-эн-эн.

Который сейчас час?

Павел посмотрел на часы. Чуть смутился и, подняв глаза, пробормотал:

— Одиннадцатый час вечера.

— Жаль, не успел послушать последние новости по НТВ. Это новый канал на телевидении.

— Они повторят свои главные новости в полночь. Мы посмотрим их вместе, — невозмутимо сказал Павел.

— У нас такой долгий разговор? — Дронго заглянул в глаза своего бывшего товарища.

— Боюсь, что да. И надеюсь, что этим разговором все не кончится. Ты можешь включить и Си-эн-эн. Если у тебя есть, как это сейчас говорят, тарелка.

— Есть, — засмеялся Дронго, — тебе никто не говорил, что у тебя появился одесский акцент?

— Наверное, — кивнул Павел, — когда привыкаешь говорить на иврите, начинаешь чуть тянуть гласные.

— И на английском? — быстро сказал Дронго, усаживаясь напротив.

— Почему на английском? — вздрогнул Павел.

— Не знаю. Мне показалось, что ты выучил сразу два языка. Я прав?

— Почему? — несколько напряженным голосом спросил гость. — Почему тебе так кажется?

— Что ты будешь пить? — спросил вместо ответа Дронго. Поднявшись, он прошел к бару, доставая несколько бутылок.

— У тебя есть вино? — спросил Павел.

— Итальянское или грузинское?

— Мне говорили, что настоящего грузинского вина давно нет.

— У меня настоящее, — буркнул Дронго, доставая еще одну бутылку. Он открыл ее, налил темно-красную жидкость в высокие стаканы и сказал:

— Вино труднее подделать, чем людей. Фальшивое вино легче распознать. За встречу.

— За встречу, — поднял бокал вина Павел, и они чокнулись.

И лишь когда Дронго поставил стакан на столик, он сказал:

— Теперь рассказывай, зачем ты приехал.

— А почему ты решил, что у меня к тебе какое-то дело? — спросил Павел.

— Я знаю, когда прилетают самолеты компании «Трансаэро» из Тель-Авива в Москву, — ответил Дронго. — Знаю точное время, знаю, что после твоего прилета в Москву прошло не больше трех часов. А за это время ты успел пройти границу, таможню, получить багаж, если он у тебя, конечно, был, найти мои адрес и телефон. Даже приехать сюда. Если учесть, что ты не успел перевести стрелки своих часов и они у тебя еще установлены на тель-авивское время, то оперативность довольно необычная. Из чего я сделал вывод, что ты приехал специально для того, чтобы меня навестить.

— Откуда ты узнал про часы? — удивился Павел. — Я ведь назвал тебе московское время.

— Ты запнулся на секунду, увидев часовую стрелку своих часов, и мысленно быстро перевел время на московский часовой пояс. Поэтому я догадался.

— А ты наверняка специально спросил меня про время, — покачал головой Павел, — ты всегда умел замечать мелкие детали, на которые никто не обращал внимания.

Дронго удивленно покачал головой.

— Конечно, я спросил специально, — признался он, — но раньше, десять лет назад, ты бы наверняка не догадался. Что с тобой случилось? Рассказывали, что, уехав в Израиль, ты работал в каком-то русскоязычном журнале. Или ты уже сменил свое место работы?

— Да, — сдержанно ответил Павел, — я теперь работаю в агентстве «Сохнут».

— Хорошее место работы. Хочешь еще вина?

— Тебе не нравится мое место работы?

— Мне не совсем понятен твой неожиданный приезд. Может, ты мне все-таки расскажешь, зачем прилетел и даже вспомнил про свой забытый телефонный код?

Вместо ответа Павел потянулся к бутылке, сам разлил вино и, подняв свой стакан, провозгласил тост:

— За старую дружбу.

— С удовольствием, — засмеялся Дронго, чуть отпивая из своего стакана, — а теперь все-таки объясни.

Павел сделал один глоток, достал носовой платок, вытер губы и наконец сказал:

— Я прилетел не один.

— Надеюсь, не с женой? — пошутил Дронго.

— Мы прилетели с моим другом, — не улыбнувшись ответил Павел.

— И этот друг хочет со мной познакомиться?

— Нет, — чуть подумав, произнес Павел, — вы с ним знакомы. Скорее, он хочет, чтобы мы встретились с ним. Вместе. Втроем.

— И кто это такой?

— Вы с ним встречались два года назад.

— Из вашего государства?

— Да.

— Неужели ты прилетел с вашим премьер-министром?

— Кончай шутить. Это Соловьев.

— Понятно. Действительно, я с ним знаком. Два года назад мы с ним встречались. Тогда он произвел впечатление довольно осторожного человека. У него машина была напичкана аппаратурой. Кстати, мы встречались с ним несколько раз. И он назвал мне позже совсем другую фамилию. Кажется, генерал Райский. Или это тоже был псевдоним?

— А ты как думаешь?

— Я ничего не думаю. Если ему нравится в России быть Соловьевым, то пусть им будет. Какая разница: Райский, Соловьев или какой-нибудь Бернштейн.

Просто у вас мания преследования. И вам нравится менять свои еврейские фамилии на другие, более приближенные к фамилиям граждан страны, в которой вы в данный момент находитесь.

— С чего ты взял? — нахмурился Павел.

— В Америке то же самое, — пояснил Дронго, — евреи меняют там свои еврейские фамилии на английские, считая, что это поможет их карьере.

— Ты стал антисемитом? — спросил Павел.

— Только без ярлыков, — усмехнулся Дронго, — мне просто не нравится, когда Райский вдруг приезжает в Москву и становится Соловьевым. И еще мне очень не нравится, что вы вышли именно на меня. Дважды я имел дело с вашей организацией. Сначала в Вене, в девяносто первом, а потом во Франции, в девяносто шестом. И оба раза это кончалось не совсем хорошо для меня. В первый раз убили женщину, с которой меня многое связывало. Второй раз едва не убили меня самого.

— МОССАД тогда спас тебе жизнь, — напомнил Павел.

— Это тебе тоже сообщили, — вздохнул Дронго, — кажется, я должен буду согласиться хотя бы в знак благодарности. Или нет?

Павел хотел разразиться длинной речью, но передумал, сказал только:

— Да.

— Тогда все ясно. И зачем вы приехали? Опять какое-нибудь тайное общество? Или очередной заговор? Мне кажется, что тогда мы закончили наши отношения раз и навсегда.

— Тебя просят о небольшой услуге.

— Почему именно меня?

— Ты лучший эксперт в мире. Про твои аналитические способности ходят легенды. Рассказывают, что ты умудряешься «вытягивать» самые безнадежные дела.

— Зачем ты приехал, Павел? Неужели только для того, чтобы сказать мне это?

— Нет, конечно, нет. Дело в том, что на этот раз мы хотим попросить тебя о своего рода посредничестве.

— Кто это мы? Неужели ваше агентство?

— Я в данном случае говорю не от имени своего агентства. И не нужно так иронизировать. В мире, к сожалению, нас слишком часто переоценивают.

— По-моему, ваши спецслужбы трудно переоценить, — засмеялся Дронго, — но в любом случае я откажусь.

— Не получится, — вдруг сказал Павел, ты не сможешь отказаться.

— Почему?

— Тебя попросит об этом еще одна сторона.

— Не понял.

— Мы попросили о помощи Службу внешней разведки России. Я думаю, завтра они выйдут на тебя.

— Может, хватит? — разозлился Дронго. — Я уже давно на пенсии. После распада СССР много раз заявлял, что считаю себя свободным от всех обязательств.

Неужели вы не можете найти никого лучше? Или вы делаете это намеренно, ожидая, когда наконец меня уберут?

— Дело не в тебе, — признался Павел, — тут совсем другая история.

— И ты приехал специально меня уговаривать, — нахмурился Дронго, — они решили, что я не смогу отказать старому знакомому?

— Нет. Я участвую в разработке операции. Моя служба только прикрытие, как ты уже понял. Я работаю в разведке.

— Я догадался. Где еще может работать человек с твоим профилем. Ты ведь был неплохим следователем. Я думал, ты пойдешь в полицию.

— Соловьев прилетел со мной для координации наших служб. Завтра на тебя выйдут представители российской разведки. Ты практически единственный человек, который может сейчас нам помочь. Единственный.

— Так не бывает, — строго ответил Дронго, — незаменимых нет. Не нужно меня убеждать в том, что в вашей разведке вы не можете найти одного толкового специалиста.

— Сколько угодно, — улыбнулся Павел, — но нам нужен именно ты.

— Кончай говорить загадками и наконец объясни, что случилось.

Вместо ответа Павел достал из кармана фотографию.

— Ты знаешь этого человека?

— Нет. Первый раз вижу.

На фотографии был снят молодой человек в очках. Он пристально, с чуть заметной улыбкой, смотрел в объектив.

— Это Ахмед Мурсал, — объяснил Павел, — один из самых опасных террористов нашего времени.

Дронго взглянул на фотографию.

— Возможно, — согласился он, — я о нем что-то слышал. Но никогда не видел его фотографию.

— Это редкий снимок, — пояснил Павел. — Через секунду он застрелит того, кто его снимает. Дронго снова взглянул на фотографию.

— Своеобразный способ благодарности, — сказал он.

— Этот человек не знает, что такое жалость или благодарность. Он обладает каким-то сверхъестественным чутьем на любых агентов, которых мы к нему пытаемся заслать. Иногда кажется, что это и есть так называемое шестое чувство.

Просто у одних есть чувство ритма, у других — чувство музыки, тогда из первых получаются гениальные поэты, а из вторых гениальные музыканты. Так вот, у Ахмеда Мурсала есть чувство опасности. И поэтому из него получился гениальный террорист.

— Можно подумать, что ты прилетел специально его рекламировать, — нахмурился Дронго.

— Ахмед Мурсал создал свою организацию двенадцать лет назад. Тогда ему было двадцать пять, — продолжал Павел, — он учился в Англии и Франции.

Великолепно владеет несколькими европейскими языками. Его семья из Ирака, но они давно эмигрировали оттуда, не признавая режим Саддама Хусейна. Его отец уехал из Багдада еще лет тридцать назад, когда Ахмед Мурсал был совсем ребенком. В английском колледже он попадает, под влияние группы проирански настроенных молодых ребят из влиятельных семей Афганистана, Ирана и Ирака. В середине восьмидесятых он несколько раз побывал в Иране и затем создал в Европе свою организацию. Одно время его движение щедро финансировалось иранским правительством. Но затем, когда он начал самостоятельные несанкционированные террористические акции в Европе, это очень не понравилось иранскому руководству. Они в этот момент очень плодотворно торговали с целым рядом европейских стран, а он вносил в их отношения некий дисбаланс. Тогда они отказали ему в своей поддержке и он порвал с ними отношения.

Дронго смотрел на фотографию и молча слушал.

— Позднее он вышел на пакистанскую разведку, которая иногда финансировала его деятельность, — продолжал Павел, — именно члены его группы вместе с представителями движения «Талейбан» и офицером пакистанской разведки захватили в Афганистане бывшего лидера этой страны Наджибуллу. Чем это кончилось, думаю, ты помнишь. Одно время Ахмед Мурсал находился в Афганистане, но затем уехал оттуда. Сейчас, по нашим сведениям, он готовит акцию устрашения.

По агентурным данным, он постарается сделать все, чтобы свалить вину за свой террористический акт на иранскую сторону, которая, как ему кажется, его предала, отказавшись финансировать. Мы не знаем, где, когда и какой удар нанесет этот террорист, но можно не сомневаться, что он выберет самое уязвимое место и постарается добиться максимального скандала.

— Понятно, — кивнул Дронго, — но я с ним никогда не встречался. При чем тут я?

— Ты единственный человек, который может выйти одновременно на российскую и иранскую разведки и скоординировать наши действия. Ты ведь — бывший эксперт ООН, тебя неплохо знают в мире. И ты единственный человек, которому поверят иранцы. Они не поверят вообще никому, кто придет от нас. А своих агентов, как ты понимаешь, мы в Иран послать не можем, учитывая наши нынешние отношения. Ты эксперт международного класса по проблемам преступности, и нет ничего странного, что именно тебя мы попросили о посредничестве. Я думаю, иранцам невыгодно, чтобы подобный акт действительно где-нибудь произошел.

Конечно, только в том случае, если они сами в нем не заинтересованы.

— Я понял, — кивнул Дронго, — кажется, теперь я начинаю понимать, в чем дело. Сказки насчет единственного эксперта оставим для дурачков. Вам нужен не просто посредник, вам нужен свой человек в Иране, которому вы доверяете. Вы рассчитали, как всегда, все точно, С одной стороны, вам действительно нужен посредник на ваших переговорах с иранцами, а с другой, нужно, чтобы этот человек был одновременно и аналитиком, который сумеет просчитать, искренне ли Тегеран идет на этот контакт или действительно поддерживает террориста. Я прав?

— Ты сказал это лучше меня, — развел руками Павел.

— И именно поэтому я говорю нет, — резко сказал Дронго, — я не собираюсь втягиваться в ваши разборки. С меня достаточно собственных проблем.

— Ты понимаешь, что мы просто не успеем так быстро найти другую подходящую кандидатуру, — сказал Павел. — Ты ставишь нас в очень трудное положение. Формально мы почти в состоянии войны. Кто-то должен выйти на иранцев. Мы уверены, что он постарается подставить именно их. Я не думаю, чтобы им это было выгодно. После того как в Германии местное правосудие обвинило официальный Тегеран в поддержке террористов, любой другой теракт будет окончательным разрывом европейских держав с Ираном. Они это должны понимать.

— Это верно, — согласился Дронго, — но при чем тут вы?

— Он считает, что иранцы его предали, — пояснил Павел, — и постарается на этом отыграться. Но главные его враги — это мы. Ты понимаешь, что его удар может срикошетить и на нашу страну. А у Москвы сейчас союзнические отношения с Тегераном, и они обещали нам содействие.

— И все-таки я отказываюсь, — пожал плечами Дронго. — Думаю, вы можете действовать и через Москву. Можно найти агента, который поедет на переговоры представлять вашу сторону.

— Но у него не будет твоих аналитических способностей. Он может не понять, в какую игру его втягивают.

— Все равно — нет.

— Я так и думал, — кивнул Павел, — кажется, я тебя не убедил.

— Просто я в эти игры уже давно не играю.

— По нашим сведениям, — вдруг сказал Павел, — речь идет не просто о террористическом акте. Возможно, он планирует нечто более серьезное. Настолько серьезное, что впервые в своей истории мы готовы сотрудничать даже с иранцами.

Поэтому мы и вышли на российские спецслужбы.

— Тем более, — зло ответил Дронго, — я думаю, подключив все резервы, которые есть у вас и у Москвы, вы можете вообще убрать всех террористов по всему земному шару. Вам незачем еще и такой помощник, как я.

— Твой авторитет эксперта… — начал Павел.

— Хватит, я уже отказался. Вместо следующей реплики Павел достал из кармана еще несколько фотографий.

— Это Наджибулла, — показал он на повешенного, — а это его брат.

Рассказать тебе, как их пытали? Ты ведь их знал лично.

— Не нужно, — мрачно сказал Дронго. — В конце концов, я не могу быть спасителем всего человечества.

Павел посмотрел на него и бросил на стол еще одну фотографию. На ней была улыбающаяся девушка.

— Это моя сестра Эльвира. Ты ее должен помнить. Когда мы уезжали в Израиль, она была совсем девочкой.

— Да, конечно, помню. Она еще разбила бутылку пива, за которой ты ее посылал, — улыбнулся Дронго, — тогда ей было лет пятнадцать.

Павел не улыбнулся.

— Она погибла, — сказал он, — во время взрыва на базарной площади в Иерусалиме. По нашим сведениям, одним из организаторов взрыва был Aхмед Мурсал.

Он тогда еще не окончательно порвал со своими союзниками. Неужели ты хочешь, чтобы вот так погиб еще кто-нибудь? Неужели ты действительно этого хочешь?

Дронго смотрел на фотографию девушки. Потом отвернулся. Целую минуту молчал. И наконец сказал:

— У тебя неприятный аргумент, Павел. Но, кажется, я решил поменять свое мнение. Хотя мне все равно не нравятся ни твой приезд, ни ваше предложение.

 

Москва. 25 марта 1997 года

Он приехал на эту встречу в крайне подавленном настроении. Не хотелось ни думать о предстоящей командировке, ни даже встречаться с этими людьми. Он уже понимал: Павел недоговаривает, самого главного он все-таки ему не говорит, решив оставить какой-то наиболее важный аргумент в запасе, вплоть до того момента, когда они встретятся все вместе.

Но он понимал и другое. Отказаться, не выслушав, было просто невозможно. Это было и опасно. Необходимо было понять, почему именно к нему приехал Павел и почему МОССАД решил выйти на сотрудничество с Москвой, задействовав в операции бывшего аналитика ООН, которому формально они не должны были доверять.

Разумеется, сам визит его бывшего товарища и Соловьева в Москву был вызван крайне неординарными событиями, о которых Дронго и собирался узнать.

Встреча состоялась далеко за городом, куда он приехал вместе с Павлом и молчаливым водителем, очевидно, представлявшим уже российскую сторону.

Дача, куда их привезли, была одним из многочисленных специально оборудованных мест для встреч подобного рода. В прежние времена у всесильного КГБ таких мест было достаточно много. Спустя шесть лет после развала некогда самой крупной спецслужбы в мире у российской разведки осталось не более двадцати — двадцати пяти таких объектов в Московской области. Приходилось экономить на всем, в том числе и на подобных местах, которые старались использовать по мере надобности, не привлекая внимания соседей.

Когда Дронго вышел из автомобиля, он увидел спешившего к ним «хозяина дачи» и удовлетворенно кивнул. Собственно, он и не сомневался, что на эту встречу обязательно пригласят генерала Светлицкого, одного из руководителей специального управления Службы внешней разведки. Генерал вышел к ним одетый в обычную дорожную куртку, мягкие вельветовые брюки. И если бы не внезапно вытянувшийся водитель, можно было принять генерала за обычного дачника, гостеприимно встречавшего своих гостей.

— Добрый день, Дронго, — улыбнулся генерал, — кажется, мы не виделись много лет.

— Лет пять, — пожал протянутую руку Дронго. — Меня больше использовали сотрудники другого ведомства, которым всегда нужно было проводить какие-то собственные расследования, и каждый раз достаточно конфиденциально.

— Знаю, — кивнул генерал. — Сейчас особенно ценятся независимые эксперты, которые не связаны с нашими спецслужбами.

— Надеюсь, у вас не похожие проблемы? — спросил Дронго.

— Посмотрим, — генерал не любил словоблудия.

Они поднялись по ступенькам, входя в небольшой домик, похожий скорее на обычную охотничью избушку, чем на место встречи профессионалов из нескольких стран. В большой просторной комнате сидели уже знакомый Дронго генерал Райский, прилетевший из Тель-Авива, и незнакомый мужчина средних лет с запоминающейся внешностью: большой выпуклой лысиной, упрямо сжатыми губами, резкими морщинами по всему лицу. Ему было лет сорок — сорок пять, но выглядел он как раз на свой возраст, настолько злым и одновременно замкнутым было его лицо.

Райский успел за несколько дней после неудачи в аэропорту вернуться в Тель-Авив и оказаться в Москве для личных переговоров. Допрос арестованного в бакинском аэропорту пассажира ничего не дал. Выяснилось, что тот действительно канадский гражданин турецкого происхождения. Он рассказал явно выдуманную историю о том, как потерял свой паспорт и кто-то из друзей оформил ему этот паспорт. Друзей называть он, разумеется, категорически отказывался. Запрос в Оттаву ничего не изменил. Из Канады подтвердили, что Анвер Махмуд — этнический турок, уже восемь лет имеющий гражданство этой страны. За утерю собственного паспорта и использование незаконных документов ему, в худшем случае, грозил штраф в Канаде размером в две тысячи долларов и тюремное заключение на срок до двух лет. Но если учесть, что подложными документами он пользовался вне территории Канады и не успел причинить существенного вреда своими действиями, то его вполне мог ожидать штраф, который он наверняка безотлагательно заплатит.

И хотя он все еще оставался в Баку, у Райского не было сомнений, что канадский гражданин скоро отбудет на родину, а они потеряют и этот след. Именно поэтому он лично полетел в Москву на переговоры с Дронго, справедливо рассудив, что участие представителей российских спецслужб необходимо, так как фигура такого масштаба, как Райский, не могла остаться незамеченной во время его визита в Россию.

Он считал, что им немного не повезло. Именно в это время Дронго оставался на своей московской квартире, хотя вполне мог переехать в Баку. Но выбирать не приходилось, и они полетели в Москву.

— Добрый день, — чуть усмехнулся Райский, узнавший Дронго. — Вот мы еще раз и встретились, — добавил он, протягивая руку.

— Безо всякого желания с моей стороны, — откровенно пробурчал Дронго, здороваясь.

— Мовсаев, — представился поднявшийся из-за стола незнакомец. Он был ниже среднего роста, но крупная голова и широкие плечи несколько скрадывали этот недостаток, и когда он сидел, то казался человеком даже высокого роста.

— Надеюсь, вы знаете мое настоящее имя, — пробормотал вместо ответа Дронго.

— По-моему, это не совсем обязательно, — хмуро сказал Мовсаев, — весь мир знает вас под именем Дронго.

— Я буду считать это авансом за мою работу, — согласился Дронго и сел за стол.

— По-моему, все в сборе. — Светлицкий сел следом. Здесь он был явно в роли хозяина. Гости уселись рядом, несколько настороженно поглядывая на Мовсаева. Очевидно, он был незнаком и приехавшим. Дронго сел с краю, словно демонстративно подчеркивая свою независимость. Он подумал, что это слишком демонстративно. Но, видимо, так подумал и Светлицкий. Поэтому он улыбнулся.

— Вы давно уже знаете друг друга. Для тех, кто не знает, я представляю полковника Арвара Мовсаева. Это один из наших лучших специалистов по Ближнему Востоку. Он однажды даже встречался с интересующим нас… — генерал хотел сказать «человеком», но передумал и, чуть запнувшись, нашел другое слово:

— …субъектом.

Генерал Райский кивнул в знак согласия, явно успокаиваясь. Видимо, он слышал о таком офицере, хотя никогда и не видел его. Дронго также кивнул. В отличие от приехавших у него не было столь обширной агентурной сети по всему миру и он не мог знать новых офицеров российской разведки, отличившихся на этой службе за последние несколько лет.

— Очевидно, прежде всего мы должны определиться с нашим другим гостем, — предложил Светлицкий, обращаясь к Дронго, — я понимаю, как вас удивил и насторожил визит вашего друга. Предложившего столь необычную форму сотрудничества. Мы понимали, что нам вряд ли удастся убедить вас принять участие в подобной операции, поэтому сразу ответили решительным отказом на подобную просьбу со стороны приехавших. Кроме того, мы крайне неодобрительно относимся вообще к любым попыткам привлечения кого бы то ни было со стороны.

Говорю об этом, чтобы у вас не было иллюзий. Я лично был категорически против вашего участия в операции, но наши гости посчитали, что их аргументы сумеют вас убедить. К сожалению, их аргументы убедили и наше руководство. И было принято решение обратиться к вам за… — он снова подумал и снова подобрал наиболее верное слово:

— …за консультациями по некоторым проблемам.

— Из всего сказанного я понял только то, что вы лично не желали моего появления на этой даче, — усмехнулся Дронго. — Рад, что наши желания так совпадают. Так какие именно аргументы привели наши гости, если вы решились все-таки вытащить меня сюда?

От него не укрылось легкое презрение на тонких губах Мовсаева при этих словах. Очевидно, полковник тоже был в числе тех, кто считал приглашение эксперта со стороны не только нежелательным, но и вредным.

— В разведке не принято посвящать в свои проблемы посторонних людей, — сухо сказал генерал, — полагаю, что вы на меня не обижаетесь. Мы все знаем и ценим ваши прошлые заслуги. Но вот уже сколько лет вы гражданин другого государства и, прошу прощения, бывший эксперт-аналитик ООН. Согласитесь, что у нас есть все основания не прибегать к вашим услугам. Надеюсь, вы понимаете, что здесь нет ничего личного?

— Именно поэтому я все еще сижу на своем месте, — холодно ответил Дронго. — Могу я все-таки узнать, для чего пригласили меня? Или только для того, чтобы я выслушал эту очень содержательную лекцию?

Генерал взглянул на Мовсаева, потом на других, покачал головой, словно разрешая им говорить. Райский оценил это именно как разрешение.

— Дело в том, — осторожно начал представитель МОССАД, — что нам нужны именно вы. Получается, что вы практически единственный человек, кто может оказать реальную помощь в сложившейся ситуации.

— Про вашего террориста я уже слышал, — кивнул Дронго, — но первый раз только вчера вечером от своего бывшего товарища. Я никогда им не занимался, никогда не вел подобных дел. Искать террористов по всему миру — это не мой профиль. Очевидно, вы просто не учли мою специфику.

— Нет, — хмуро возразил Райский, — мы учли все. Вы напрасно думаете, что мы в восторге от перспективы сотрудничества с таким неуправляемым экспертом, как вы. Но действительно вы практически единственный человек, который может что-то сделать, — убежденно повторил он. — Дело в том, что Ахмед Мурсал планирует акцию устрашения. И самое неприятное, что недавно он побывал в Баку.

— Где? — изумился Дронго, поняв теперь, что именно недоговорил Павел.

— Вы не ослышались. Именно в Баку.

— Что ему там делать? И почему именно там?

— Этого мы пока не знаем. Но он приехал туда несколько дней назад.

— Вы уверены, что это был он?

— Практически да.

— Как вам удалось установить, что он полетел в Баку?

— Мы получили сообщение нашей агентуры, чуть запнувшись, сказал Райский. — Но, к сожалению, мы опоздали. Он сумел уйти.

— Надеюсь, вы не собираетесь предложить мне искать его там, чтобы потом ваши агенты могли его ликвидировать? У вас же есть «особая группа возмездия».

— Нет, конечно. Мы бы обошлись в таком случае и собственными силами, — пожал плечами Соловьев. — И даже если мы бы вас попросили о подобном… Я, честно говоря, не понимаю, почему вы обижаетесь? В конце концов, это международный террорист, от которого отказались абсолютно все страны. В том числе Иран и Сирия, считая его неуправляемым анархистом. Но мы обратились к вам не за этим. Дело в том, что, по нашим сведениям, он планирует акцию, которая в конечном счете должна вызвать новую антииранскую истерию.

— Я могу умереть от неожиданного разрыва сердца, — разозлился Дронго, — если узнаю, что представители израильских спецслужб прилетели в Москву защищать бедных иранцев. Вам не кажется, что это уже чересчур?

— Нет, не кажется, — сразу парировал Соловьев, — у нас действительно не очень хорошие отношения с Ираном, мало того, даже враждебные. Но именно поэтому мы хотим знать, что именно планирует Ахмед Мурсал. Мы уже научены горьким опытом. И его антииранская акция обернется новыми взрывами или убийствами наших граждан. Ему нужно просто убедить весь мир, что это сделала одна из проиранских группировок. Такой акцией устрашения он, во-первых, сводит счеты с иранскими спецслужбами, отказавшимися финансировать его дикие акции в Европе, а во-вторых, наносит удар по хрупкому миру на Ближнем Востоке. Мы обвиним иранцев, потом, соответственно, палестинцов. Те сразу заявят, что это наша провокация. Вот вам и новый виток напряженности. Наше правительство совсем не желает подобного развития событий.

— Я все-таки не понимаю, что именно вы хотите? И почему считаете, что могу помочь именно я?

Райский посмотрел на Светлицкого, словно попросив у него помощи. Тот понял этот взгляд.

— По нашему договору с Азербайджаном наши представители не имеют права работать в Баку, — сердито сказал генерал, — мы взяли на себя взаимные обязательства не работать друг против друга в рамках стран Содружества. Мы не можем послать в Баку нашего специалиста. Конечно, российский посол в Баку Александр Блохин будет предупрежден, наши специалисты на месте постараются оказать вам любую посильную помощь. Но нам нужен там именно независимый эксперт, который формально не является сотрудником российских спецслужб.

— В таком случае это могли бы сделать наши гости, — предложил Дронго.

— Уже пытались, — мрачно ответил Райский, — он ушел от нас в Баку, а до этого разгромил нашу резидентуру в Ливане и убил нашего агента в Европе. Мы должны точно знать, что он планирует. Если начал активные действия, то времени у нас не так много. Кроме того, нам еще нужно найти человека, который бы ориентировался в местной обстановке.

— Вы не можете найти еврея — выходца из Баку? — засмеялся Дронго. — По-моему, подойдет даже сидящий здесь Павел.

— Я не сказал главного, — продолжал Райский, — этот человек должен будет отправиться в Иран и попытаться убедить их спецслужбы сотрудничать с нами. А для такой задачи наш агент не совсем подходит. Нам нужен независимый и нейтральный посредник. Но самое важное, что на его месте должен быть аналитик, который сумеет понять, действительно ли иранцы хотят остановить Ахмеда Мурсала, или их разногласия — всего лишь надуманная форма маскировки для оправдания будущих террористических акций. И почему он появился именно в Баку, рядом с Ираном.

— А вам не кажется, что вы возлагаете на будущего посредника слишком непосильную ношу? — спросил Дронго.

— Не кажется, — вмешался на этот раз Светлицкий, — все гораздо сложнее, чем вы думаете, Дронго. Гораздо сложнее. И мы не просто так собрались на этой даче, чтобы обсуждать проблему террориста-одиночки, пусть даже и такого гениального, как Ахмед Мурсал. Мы бы справились с этой проблемой и без вашей помощи. Дело совсем в другом.

Он почему-то посмотрел на Мовсаева, потом на Райского и наконец сказал:

— Он готовит крупную террористическую акцию, на что ему выделены большие деньги… — генерал явно медлил, не решаясь сказать то, что должен был сказать. Все с некоторым напряжением следили за ним. — Ему выделили очень большие деньги, — повторил генерал с некоторым усилием. Вздохнул и, словно решившись наконец «прыгнуть в воду», быстро добавил:

— Мы не знаем, где и как собирается нанести свой удар Мурсал, но если он появился в пределах СНГ, то это уже само по себе достаточно серьезно. И мы обязаны принять меры к тому, чтобы остановить террориста.

— Вы думаете, он планирует террористический акт в Баку, — спросил Дронго, — чтобы свалить все на иранцев?

— Это было бы слишком просто, — вздохнул Райский, — и слишком примитивно. Вряд ли он собирается предпринять что-то серьезное в Баку, если это, конечно, не нападение на наше посольство в этой стране. Мы на всякий случай усилили меры безопасности, но для такого террориста, как Ахмед Мурсал, нападение на наше посольство слишком локальная задача. Он наверняка придумал нечто более неприятное. И в первую очередь — против нас.

Дронго не понравилось выражение лиц сидящих за столом. Как будто Светлицкий все-таки что-то недоговаривал, а сотрудники МОССАД знали об этом, но предпочитали молчать, соблюдая правила игры. В свою очередь представители МОССАД явно хотели уточнить многие детали без своих российских коллег. Это было видно по тому напряжению, которое возникло в конце беседы. Он хотел уточнить еще многие детали, но решил промолчать, поняв, что каждая из сторон хотела бы поговорить с ним наедине.

— Хорошо, — сказал Дронго, — я согласен. Райский быстро поднялся. За ним встали остальные.

— Мы будем ждать вас в отеле «Савой», — сказал представитель МОССАД и, кивнув всем на прощание, вышел из комнаты. Павел поспешил за ним.

— Вы не могли бы задержаться? — с улыбкой спросил Светлицкий. — Я только провожу гостей.

— Конечно, — любезно ответил Дронго, — я так и полагал, вы захотите угостить меня чаем.

Мовсаев неожиданно улыбнулся. Первый раз за все время беседы.

 

Севилья. 25 марта 1997 года

Весь день дул противный ветер, и он не стал выходить из дома раньше условленного времени. К половине пятого он наконец поднялся с постели, начал медленно одеваться. Глядя в зеркало на свою мрачную физиономию, он с отвращением отвернулся. Ему не понравилось собственное выражение лица. «Как у покойника, — зло подумал он, — бледное и застывшее».

Давал о себе знать перенесенный гепатит. Он прилетел из Африки только три месяца назад и все это время болел, проведя половину срока в больнице.

Гепатит, который он получил, протекал особенно неприятно на фоне его полуразложившейся печени, ослабленной дикими дозами алкоголя, которым он часто и много злоупотреблял. Получить такую болезнь, как гепатит, — это наверняка обречь себя на скорое развитие такой болезни, как цирроз печени. А к чему это могло привести, он хорошо знал. Его отец умер от этой болезни, да и дед, кажется, не был никогда особым трезвенником. Деньги к тому времени почти кончились — за больницу и лечение приходилось платить огромные суммы.

Он так не хотел ехать в эту проклятую Намибию. Но его уговорили, пообещав большой процент с предстоящей сделки. Сделка сорвалась, уговоривший его Луис остался навсегда в Намибии с пробитым черепом, а ему самому с трудом удалось выбраться из Видхука, где его уже искали. Перебравшись в Ботсвану, он умудрился подцепить эту проклятую болезнь и уже там каким-то чудом сесть на самолет, летящий в Марокко. Еще повезло, что его пустили в Испанию, не обратив внимание на желтые белки глаз. Иначе ему пришлось бы проходить карантин в гораздо худших условиях и он должен был бы лечиться где-нибудь в марокканском госпитале, где шансы на выживание и смерть были неравны. Примерно один к пяти.

С подобной перспективой он мог очутиться в госпитале и навсегда остаться в Африке, которую он так ненавидел.

На кредитной карточке оставалось не больше пяти тысяч долларов, когда ему позвонил Арман. Это был единственный человек, который знал, куда звонить и как его искать. Он сам дал ему свой телефон, едва прибыв в Севилью, словно предчувствуя, что развитие болезни будет долгим и неприятным.

Он отложил свою кожаную куртку, собираясь надеть ее перед тем, как выйти. Затем он еще раз с отвращением взглянул на себя. Если Арман увидит его в таком виде, он, вполне возможно, захочет отказаться от сотрудничества с ним и тогда ему придется что-нибудь придумывать, прежде чем возвращаться домой в Цинциннати, имея жалкие несколько тысяч долларов и «приятную» перспективу остаться вообще без денег.

Майкл Уэйвелл в третий раз посмотрел на себя в зеркало и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Собственно, это и не было квартирой. Это была всего лишь небольшая комнатка на третьем этаже, которую он снимал в старой части города, на тихой улочке. Выйдя из дома, он поспешил на юг, в сторону нового города, торопясь быстрее покинуть эти запутанные кривые улочки старой Севильи.

Уэйвеллу было сорок восемь лет. Половину жизни он провел в разъездах, вербуясь в наемники, нужные по всему миру. Он успел дважды повоевать в Африке, побывать в охране одного президента маленького островного государства, помочь устроить переворот в другой, еще меньшей, но уже южноамериканской стране, и даже попытаться поймать удачу во французском «иностранном легионе». Он был типичным представителем того многочисленного племени ловцов счастья, которые рыскали по всему свету в поисках удачи и денег. Иногда можно было сорвать огромный приз, и тогда покупка домика на родине и безбедное существование были гарантированы. Еще чаще выигрыш оказывался столь незначительным, что на него можно было лишь провести время, прожигая жизнь несколько месяцев, чтобы потом опять с головой окунуться в какую-нибудь авантюру.

Уэйвелл не был наемным убийцей, выполняющим заказы клиентов. Конечно, во время странствий ему много раз приходилось убивать, спасая собственную жизнь, но он был скорее авантюристом, чем киллером, хотя Эррера знал, что Уэйвелл никогда не откажется от любого поручения. Лишь бы оплата соответствовала его представлению о риске.

Они договорились встретиться у собора Ла Хиральда, одного из самых известных храмов города. Собственно, сама колокольня собора была в двенадцатом веке минаретом главной мечети мусульманского города. Почти полтысячи лет продолжалось здесь господство арабов, наложившее неизгладимый отпечаток на саму архитектуру города. Но владычество арабов не прошло бесследно и для населения самого города, где можно было встретить перемешанные типы различных народов, когда лавочник или бакалейщик походил одновременно на испанского кабальеро с севера и арабского шейха с востока.

Севилья была отвоевана у арабов, а сама мечеть к концу шестнадцатого века перестроена в католический собор, при котором башня минарета была использована под колокольню.

Уэйвелла не интересовали подобные исторические изыски, и он с отвращением отвернулся, когда разговорчивый гид провел мимо него толпу любознательных туристов из Англии, рассказывая им об истории храма. Для Уэйвелла этот город был самым поганым местом на земле, он даже не замечал ослепительной красоты вечерней Севильи, отраженной в водах Гвадалквивира.

Ждать Армана пришлось не больше десяти минут. Тот появился внезапно, словно возник из-под земли. Он направлялся к Уэйвеллу своей привычной, немного танцующей походкой, отчего тот поморщился. Арман Эррера был его давним знакомым и постоянным заказчиком разного рода поручений. Но он был гомосексуалистом, а для Уэйвелла это было особенно неприятно. Может, оттого что в детстве он едва не стал жертвой насилия подобного типа. Может, оттого что его самого слишком интересовали женщины, но танцующая походка Эрреры вызывала у него плохо скрываемое отвращение. Однако встреча была для него очень важна. Она, очевидно, была важна и для Эрреры, если он согласился прилететь на встречу в Севилью, рискнув сесть на самолет, который он терпеть не мог.

Уэйвелл пошел навстречу своему знакомому. Подойдя, он просто кивнул ему. Церемонии были ни к чему.

— Ты выглядишь не очень хорошо, — сказал вместо приветствия бесцеремонный Эррера.

— А я не модель на подиуме, чтобы красить свою рожу, — огрызнулся Уэйвелл. — Зачем приехал? Если опять хочешь послать меня куда-нибудь к черномазым, то знай, что на этот раз я потребую половину денег вперед.

— Нет, — улыбнулся Эррера, поднимая руку с браслетом, — можешь не волноваться. Оттуда у меня больше нет заказов.

— Мы потеряли там все, — мрачно заметил Уэйвелл, — а Луис остался там с проломленной головой. Я столько времени провел в этом городе в больнице. Может, ты мне объяснишь, кто оплатит мои издержки?

— Я, — нагло ответил Эррера, — я готов оплатить все твои расходы и дать тебе шанс заработать.

— Опять? — нахмурился Уэйвелл. — В какую дыру ты засунешь меня на этот раз?

— В самое прекрасное место на земле, — расхохотался Эррера. — В такое место, куда мечтают попасть миллионы людей со всего мира.

— Надеюсь, что это не ад, — пробормотал Уэйвелл.

— Нет, дружище, это рай. Я хочу предложить тебе отправиться во Францию, на Лазурный берег, и снять виллу в Сен-Тропе.

— Перестань шутить, — разозлился Уэйвелл, — куда мне придется отправляться на этот раз?

— В Сен-Тропе, — снова рассмеялся Эррера, — я приехал сюда, чтобы отправить тебя на Лазурный берег.

 

Москва. 25 марта 1997 года

После ухода гостей в комнате словно разрядилось напряжение. И хотя Мовсаев по-прежнему молчал, внимательно вслушиваясь в разговор, улыбка уже несколько сгладила его внешне малопривлекательный облик, и Дронго чувствовал себя гораздо увереннее. Но абсолютно раскованном стал генерал Светлицкий. Он не хотел признаваться даже самому себе, что, несмотря на шесть лет, прошедших после распада СССР, несмотря на давно распущенный и расформированный КГБ, где он начинал свою деятельность, несмотря на полную смену внешних ориентиров его нынешнего государства, он по-прежнему воспринимал такие организации, как ЦРУ или МОССАД, в качестве естественных соперников, от которых в любой момент можно ждать любого подвоха. Проживший сорок лет при советской идеологии и воспитанный в таком духе, он с трудом отказывался от привычных штампов, даже понимая, что это издержки идеологии, а на дворе новые времена.

Тем не менее, проводив гостей, он вернулся к столу в более веселом настроении и громко попросил у кого-то из помощников, очевидно, находившихся за дверью, принести им горячего чаю. И только после этого спросил у Дронго:

— Ну как они вам, понравились?

— Если вы спрашиваете о генерале Райском, то он мне лично всегда был не очень симпатичен. Слишком осторожен и подозрителен. Одна наша беседа с ним даже проходила у него в машине, когда мы надели на себя специальные шлемы для полной блокировки любых методов прослушивания. Если вас интересует мой университетский товарищ, то Павел, конечно, изменился, но не настолько, чтобы я мог изменить о нем свое мнение. И наконец, если вы спрашиваете вообще о МОССАД, то я никогда не скрывал, что считаю эту организацию одной из самых опасных и самых сильных спецслужб в мире.

— Почему опасных? — быстро уточнил Светлицкий.

— Во-первых, потому что они сильные. Во-вторых, у них мощная агентура.

Ну, а в-третьих… — он чуть замялся, подыскивая слова, — они действительно не любят привлекать к сотрудничеству посторонних людей, тем более если этот посторонний не связан с ними общими узами религии и местом рождения.

Собственно, их агентура держится на многочисленных лоббирующих группировках во всем мире и на общности интересов представителей их народа. Поэтому я всегда буду потенциально чужим для них, как и ваша служба, к которой они тоже сохранили традиционно скептическое отношение.

— Я не буду спрашивать, почему вы употребили слово «тоже», — усмехнулся Светлицкий, — впрочем, это, наверное, общая черта всех разведчиков в мире — не очень доверять представителям других спецслужб.

— И не только, — покачал поднятым пальцем Дронго, — насколько я понял, они вышли на вас не из чистого альтруизма и уж наверняка не потому, что хотели с вашей помощью найти меня. Бывшая агентура Первого главного управления КГБ СССР имела очень неплохие позиции на Ближнем Востоке, когда палестинцы и сирийцы рассматривались как естественные союзники в борьбе против Израиля. Они убеждены, что вы до сих пор располагаете рычагами влияния на таких террористов, как Ахмед Мурсал. Я уже не говорю о ваших возможностях и связях с иранской разведкой, куда агентам МОССАД вход явно заказан.

Он видел, с каким интересом слушает его Мовсаев. На последней фразе Мовсаев чуть изменился в лице, но по-прежнему не произнес ни слова. Светлицкий прикусил нижнюю губу.

— Вы бываете иногда слишком категоричным, — упрекнул он Дронго.

— Я аналитик, — возразил тот, — моя задача четкий анализ и возможный прогноз развития ситуации. В эти функции не входит говорить вам комплименты и делать вид, что ситуация развивается нормально. Скорее всего израильтяне полагают, что вы действительно сумеете вмешаться в ситуацию и остановить террориста до того, как он начнет действовать.

— Боюсь, вы не совсем понимаете, о каком террористе идет речь, — возразил Светлицкий, — у нас никогда не было контактов с такими радикальными экстремистами, как Ахмед Мурсал. Его группировка одинаково плохо относится ко всем великим державам. Конечно, израильтяне для него всегда враги номер один.

Но он одинаково ненавидит империалистов Америки и коммунистов Советского Союза, не делая между ними принципиальной разницы. И те и другие, по его глубокому убеждению, отъявленные безбожники, с которыми можно и нужно бороться любыми методами.

— Однако вы могли влиять на него через палестинцев? — спросил Дронго.

Молодой человек принес поднос с чаем и тарелку печенья. Поставив все на стол, он тихо удалился. Все время, пока он был в комнате, Светлицкий, верный своим привычкам, молчал. И лишь когда они снова остались одни, ответил:

— Раньше могли. Теперь нет. Он порвал с палестинцами, убив руководителя одной из их группировок хаджи Карима. Даже такая организация, как «Хезболлах», приговорила его к смерти. Он сейчас в положении загнанного волка и может решиться на любой, самый отчаянный поступок.

— Кто может финансировать его деятельность? Откуда он достанет деньги? — спросил Дронго.

Светлицкий посмотрел на Мовсаева. Тот, поняв, что вопрос адресован и ему, не очень охотно ответил:

— Возможно, египетские или алжирские радикальные группировки. Может, Ирак, хотя маловероятно, учитывая происхождение Ахмеда Мурсала и неприятие его отцом режима Саддама Хусейна. Деньги может дать кто-то из королевской семьи Саудовской Аравии, настроенный не очень благожелательно к американцам и, соответственно, к израильтянам.

— Значит, с деньгами у него проблем нет?

— Нет, — подтвердил Мовсаев, — думаю, что нет.

— Я хотел, чтобы вы остались для разговора, — перехватил инициативу Светлицкий, — нам крайне важно понять, что именно делал террорист такого масштаба, как Ахмед Мурсал, в Баку. Если он просто прилетел туда, скрываясь от преследования, это одно. А если с определенной целью, то совсем другое. Я уже не говорю о том, что Баку должен был стать самым крайним вариантом в его выборе места. Азербайджан граничит с Ираном, а Баку сейчас нашпигован агентами иранских спецслужб, один из которых мог узнать Ахмеда Мурсала.

— Можно подумать, ваших агентов в Баку меньше, — пробормотал Дронго.

— Это стратегический пункт на Среднем Востоке, — пожал плечами Светлицкий, — раньше говорили: «Тог, кто владеет Баку, владеет всем Кавказом».

Сегодня все войны и все конфликты так или иначе завязаны на Баку и бакинской нефти. Или вы считаете, что у России нет стратегических интересов в этом районе?

— У Ирана они тоже есть, — иронически заметил Дронго.

— Безусловно.

— Ага. И у вас они есть. И у американцев. И у МОССАД. Я думаю, американских и израильских агентов там не меньше, чем ваших.

Светлицкий наконец понял ернический тон Дронго и рассмеялся. Потом отрывисто бросил:

— Естественно. Каждая страна хочет обеспечить в этом регионе свои интересы. Думаю, не будет особого секрета, если скажу, что в Баку сейчас есть агенты не только великих спецслужб, включая английскую, китайскую или французскую разведки. Там сейчас настоящий город шпионов. Есть армянские, грузинские, даже чеченские представители, работающие на свои спецслужбы.

— Лучше бы вас всех было поменьше, — со вздохом сказал Дронго, — тогда и в городе было бы поспокойнее.

— Не уверен. Впрочем, это дискуссионный вопрос. Никто не виноват, что именно в азербайджанском секторе Каспийского моря сосредоточены самые большие запасы разведанной нефти и Баку является исходной точкой для нефтепровода, подающего нефть и газ на мировые рынки.

— Город шпионов, — повторил выражение генерала Дронго, — зачем тогда такому террористу, как Ахмед Мурсал, лезть в этот город, рискуя нарваться на представителей спецслужб? Здесь что-то не так. Какая-то нестыковка.

— Во всяком случае, они его арестовать не смогли. Как я понял, вместо него был арестован совсем другой человек, которого скоро отпустят. Именно поэтому они срочно вышли на такого признанного эксперта, как вы, чтобы попытаться решить проблему. Хотя я уверен, что сейчас они задействовали всю свою агентуру, и не только в Баку.

— Чего они хотят, я примерно представляю, — улыбнулся Дронго, — но меня больше интересует, чего хотите вы. Неужели и в самом деле вы действуете из чисто альтруистических мотивов? Я должен вам поверить?

— Нет, — сразу сказал Светлицкий, — конечно, нет. Нам очень важно сотрудничество с МОССАД. Россия как правопреемница Советского Союза потеряла практически все свои позиции на Ближнем Востоке. Если раньше СССР наряду с США были главными арбитрами в ближневосточном урегулировании, к которым все прислушивались, то теперь мы играем даже не вторые роли. Отказавшись поддерживать палестинцев, мы потеряли бывших союзников, которые переориентировались на американцев. В этих условиях наша позиция на Ближнем Востоке, мягко говоря, не очень впечатляющая. Это первый мотив. Существует и второй. Как вы заметили, израильтяне, да и не только они, до сих пор считают, что такие радикальные группировки финансируются нашими спецслужбами. И если раньше мы действительно прибегали к услугам людей такого сорта, то теперь мы не имеем не только финансовых, но и моральных обязательств перед ними.

И наконец, третье обстоятельство, но отнюдь не самое маловажное. В рамках СНГ наши позиции наиболее слабы именно в Азербайджане. В Грузии мы имеем три военные базы, с Арменией подписано соглашение о совместной обороне, там расположены наши войска. Наши пограничники охраняют внешние границы Армении и Грузии по всей протяженности границ бывшего СССР. Но совсем другая ситуация в Азербайджане. Если не считать небольшой радиолокационной станции в Габале, находящейся в одном из сельских районов Азербайджана, мы не имеем в этой республике ни собственных военных баз, ни своего воинского контингента, ни пограничников, охраняющих внешние границы стран СНГ. И это в условиях, когда к концу года из Баку должна пойти первая нефть. Нужно еще объяснять, или вы уже поняли? Да, нам крайне важно знать, почему террорист такого масштаба, как Ахмед Мурсал, выбрал одним из пунктов своего маршрута Баку. И почему азербайджанские власти не смогли арестовать его в аэропорту. А может, не захотели? Тогда где он и как нам его искать? В этом вопросе мы действительно хотим сотрудничества с МОССАД.

В комнате наступило молчание. Потом Дронго взял свой стакан с остывшим чаем, попробовал, поставил обратно на стол и сказал:

— Серьезные причины. И вы считаете, что все эти задачи может решить один человек, а точнее, такой эксперт, как я?

— Нет, — честно признался Светлицкий и широко улыбнулся, — мы так совсем не считаем. Именно поэтому в Баку вы поедете не один. С вами полетят сотрудники группы особого назначения под командованием полковника Мовсаева. В случае, если вам будет сопутствовать успех, сотрудники группы помогут нейтрализовать террориста и вывезти его на территорию России. Прежде чем отдавать его МОССАД, мы хотели бы задать ему несколько неприятных вопросов. И очень рассчитываем получить вразумительные ответы, от которых, возможно, будет зависеть не только наша ближневосточная политика, но и политика в странах СНГ в будущем.

— А если я откажусь?

— Откажетесь, — задумчиво повторил Светлицкий. — Я все время думаю, глядя на вас, что вы посвящены в секреты слишком многих людей и организаций. И вы думаете, что, отказавшись, сможете спокойно спать у себя дома?

— Это угроза?

— Вы же знаете, что нет. Это реальность нашего времени. Вы неплохой аналитик, Дронго, и должны понимать, что возможности отказа исключены. Они существовали до нашего разговора. Теперь их уже нет.

— Но вы понимаете, что для успешной работы в Баку мне нужно будет выйти на спецслужбы Азербайджана и попытаться понять, что именно там произошло.

— Это ваше право, — согласился Светлицкий, — нас интересует результат.

В МОССАД должны видеть нашу готовность к сотрудничеству. А как вы добьетесь успеха, это никого не волнует. Кроме того, насколько я понял, они готовы вам заплатить как частному эксперту. Надеюсь, что и это будет немаловажным фактором для вашей успешной деятельности в Баку.

— Да, — кивнул Дронго, — похоже, это единственное, что меня должно волновать.

 

Севилья. 25 марта 1997 года

Они удалялись от собора, уклоняясь от шумных и организованных групп туристов, спешивших осмотреть местную достопримечательность.

— Ты хочешь сказать, что есть работа на Лазурном берегу? — с понятным недоверием уточнил Уэйвелл.

— Есть, — усмехнулся Эррера. — Когда мне предложили найти подходящего человека, я сразу подумал о тебе.

— Я сейчас немного не в форме, но надеюсь, что довольно скоро приду в себя, — пробормотал Уэйвелл. — Выкладывай, какие у тебя новости.

— На этот раз тебе придется проводить время на курорте, — повторил Эррера, — в Сен-Тропе.

— Ты сказал об этом уже несколько раз, — заметил Уэйвелл, — может, объяснишь наконец, что ты имеешь в виду, говоря о Лазурном береге?

— Южное побережье Франции, — пояснил Эррера, — тебе придется отправиться туда через неделю.

— Так, — рассудительно произнес Уэйвелл, — это я понял. Но зачем именно туда и что мне там нужно будет делать?

— Так ты согласен или нет?

— Ты еще не сказал, что я должен делать.

— Ничего. Ты должен снять виллу в Сен-Тропе, заплатив за три месяца вперед, и жить на вилле. Больше от тебя ничего не требуется.

Уэйвелл остановился. Взглянул искоса на своего знакомого, нахмурился.

— Надеюсь, ты не прилетел сюда, чтобы так глупо пошутить? — угрюмо спросил он. — Я тебя серьезно спрашиваю, что я должен делать и почему мне нужно поехать на Лазурный берег?

— Неужели ты думаешь, что я тебя обманываю? — залился смехом Эррера. — Ничего подобного. Если ты согласишься, уже завтра на твое имя будут переведены деньги для твоей будущей виллы в Сен-Тропе. Тебе останется только выехать во Францию. У тебя ведь все документы в порядке? Ты у нас еще и герой французского Иностранного легиона.

— При чем тут документы, — окончательно разозлился Уэйвелл, — ты можешь наконец объяснить, что именно я там буду делать? Хватит валять дурака!

— Я тебе уже объяснял, — повысил голос и Эррера. — Тебе нужно выехать туда, снять виллу и ждать, когда приедут другие люди. А потом просто покинуть виллу.

— И все?

— И все.

— Пошел к черту! — крикнул Уэйвелл, поворачиваясь спиной и явно собираясь уйти. Эррера схватил его за руку.

— Что с тобой происходит? — тревожно спросил он.

— Отстань! — вырвался Уэйвелл. — Я не мальчик, чтобы со мной разыгрывать такие комедии. Что значит — снять виллу и ждать? А кто потом заплатит за нее? И как я потом уеду? Куда уеду, зачем? Или ты хочешь, чтобы я поработал на этой вилле обычным охранником? В таком случае ты обратился не по адресу.

— Подожди! — крикнул Эррера.

На них стали оборачиваться туристы. Эррера схватил за руку собеседника во второй раз и потащил в какой-то переулок.

— За эту операцию тебе обещали заплатить пятьдесят тысяч долларов. Я тоже внакладе не останусь, они готовы платить и мне. Если ты согласишься, мы встретимся с тобой через неделю в Сен-Тропе и я передам тебе деньги для виллы.

Платить будешь наличными. Насчет охранника глупая идея, на вилле будет семья консьержа. Тебе нужно только снять виллу, и больше ничего.

— И за это мне платят пятьдесят тысяч долларов? — все еще не мог поверить Уэйвелл.

— У меня с собой задаток в десять тысяч, — похлопал по своему карману Эррера.

Уэйвелл по-прежнему ничего не понимал. Но деньги были реальностью, которую он воспринимал.

— Согласен, — быстро сказал Уэйвелл, протягивая руку, — давай деньги. — Пачка долларов перекочевала из внутреннего кармана пиджака Армана Эрреры во внутренний карман кожаной куртки Майкла Уэйвелла.

— Что я должен конкретно сделать? — хмуро спросил Уэйвелл.

— Снять виллу, которую для тебя ухе заказали, и жить там, по возможности меньше отлучаясь. Вот и все.

— Сколько стоит вилла?

— Примерно четыре тысячи долларов.

— Потрясающая цена. В месяц?

— В неделю, — усмехнулся Эррера. Уэйвелл остановился. Он уже хотел резко высказаться и даже открыл рот, но вспомнил о деньгах, лежавших в его кармане. Машинально дотронулся до куртки. Пачка была на месте, приятно выделялась, ударяясь о грудь. Он потрогал деньги еще раз и тихо спросил:

— Зачем им такие сложности? За такую цену можно снять не одну виллу.

— Делай, что тебе говорят, — посоветовал Эррера, — и не задавай больше вопросов, а то тебе отрежут язык вместе с головой.

— Четыре тысячи долларов в неделю, — пробормотал Уэйвелл, — за такие деньги… Хорошо, я сниму виллу. И что мне делать дальше?

— Ничего. Просто жить. Можешь даже зарезервировать для себя автомобиль и раскатывать в нем. Но с условием, что каждую ночь будешь проводить только на вилле. А через некоторое время приедут гости от меня и ты, оставив им ключи, уедешь в Париж, где я вручу тебе остальную часть денег. По-моему, работа неплохая. Как раз для такого ослабленного болезнью организма, как твой.

Согласись, что лучшей работы ты пока с такой физиономией не найдешь. Тебе повезло, Уэйвелл, а ты пытаешься разрушить собственное счастье своими руками.

— Пятьдесят тысяч долларов только за эту виллу, — облизнул губы Уэйвелл. Подлец Эррера был прав. Ему нужно либо отдохнуть где-нибудь месяца три-четыре, набирая силы и прежний вес, либо согласиться на это необычное предложение Армана Эрреры, которое выглядело почти фантастическим.

— Я согласен, — хриплым голосом сообщил Уэйвелл, — когда нужно выезжать? Объясни все по порядку…

 

Москва. 25 марта 1997 года

Вернувшись домой, он позвонил в «Савой» Павлу и договорился встретиться с ним в ресторане отеля сегодня вечером. Он понимал, что и гости из Тель-Авива захотят высказать свою точку зрения на сложившуюся ситуацию, а если возможно, и предложить помощь своих сотрудников в расследовании этого загадочного дела.

К отелю трудно было подъехать, и Дронго, отпустив машину еще до Кузнецкого моста, пожелал пройтись пешком. Он еще раньше заметил ведущееся за ним наблюдение и, усмехнувшись, решил не тревожить своих наблюдателей излишним рвением. Он дошел до отеля, вошел в здание. В холле сидел Павел. Увидев Дронго, он встал, направился к нему навстречу, — Ты приехал вовремя, — одобрительно сказал он, — на улице нас ждет машина. Мы приглашены на прием.

— Какой прием? — не понял Дронго.

— В наше посольство, — усмехнулся Павел, — поедем, а то нас там заждались.

Когда они вышли и сели в машину с дипломатическим номером, Дронго, улыбнувшись, спросил своего старого друга:

— Надеюсь, ваш прием в посольстве был придуман не ради меня?

— Ради тебя, — очень серьезно кивнул Павел.

— Ты знаешь, — заметил Дронго, — мне кажется, что в вопросах безопасности у вас у всех есть некоторые признаки паранойи. Тебе не кажется, что мы могли бы спокойно побеседовать и в другом месте?

— Если бы ты жил в Израиле, ты бы не относился так скептически к этим вопросам, — так же серьезно продолжал Павел, — мы просто обязаны делать все, чтобы выжить и обеспечить нашу безопасность.

Дронго промолчал. Он молчал всю дорогу, пока машина не въехала во двор израильского посольства. Охранники очень долго и тщательно проверяли документы обоих. И лишь после этого пропустили в здание, где немолодая женщина, проводив их до дверей, молча удалилась. В комнате, куда они вошли, сидел только один человек. Это был генерал Райский.

— Вы всегда находите выход из положения, — восхитился Дронго. — Я все время гадал, где именно вы будете со мной встречаться на этот раз и как мы сможем обеспечить секретность наших разговоров? Браво, генерал. Выдумка с приемом в посольстве — это блестящий ход.

— Садитесь, — Райский показал на стоявшее перед ним кресло. Он не воспринимал подобную лесть в свой адрес.

Дронго сел напротив генерала. Павел Гурвич разместился рядом.

— Я думаю, вы понимаете, что только чрезвычайные обстоятельства могли заставить нас при лететь в Москву, — начал генерал, — и тем более обратиться к вашей помощи.

— Об этом мы уже говорили. Не нужно каждый раз напоминать, как вам неприятно со мной работать.

— Нет, — чуть усмехнулся Райский, — я говорю об этом каждый раз, чтобы вы поняли всю серьезность ситуации. И, если хотите, ее уникальность. Ахмед Мурсал не просто террорист. Это террорист, которого ищут собственные друзья для того, чтобы прикончить. Наши традиционные меры борьбы с подобными экстремистами сейчас абсолютно не подходят. Он не входит в контакты с обычной сетью палестинцев или иранцев. Он не поддерживает никаких связей с бывшими товарищами. И самое важное, по нашим данным, он готовит террористический акт, собираясь подставить иранцев или симпатизирующие им группы, чтобы вызвать новый виток напряженности в отношениях между моей страной и проиранскими группировками по всему Ближнему Востоку.

— Вы говорите о «Хезболлахе»?

— И не только о них. Ясир Арафат и его сторонники с трудом поддерживают шаткое равновесие в наших отношениях, пытаясь хоть как-то обуздать собственных экстремистов. У нас подобных радикалов тоже хватает. И если сегодня пока не взрываются бомбы, то это заслуга обеих сторон. Ахмед Мурсал может нарушить равновесие. Это обойдется нам в сотни убитых. Поэтому ради того, чтобы не допустить нового срыва наших переговоров, мы готовы пойти на любые контакты, на любые меры.

— Вы думаете, он нанесет удар в Израиле?

— Скорее всего нет. На этот раз он готовит нечто более оригинальное.

Европа. Он осторожно набирает группу из людей, владеющих английским и французским языками.

— Почему об этом нужно говорить в вашем посольстве? Примерно то же самое вы уже сказали мне и при утренней встрече.

— Вы должны понять наше положение. У российской разведки есть собственные источники информации по такому террористу, как Мул.

— Как вы сказали?

— Мы называем так Ахмеда Мурсала. Его трудно переубедить, сами друзья называют его часто за упрямство Мулом. По гороскопу он Телец, а это знак упрямых и сильных людей. И очень злопамятных, не забывайте об этом, Дронго.

— У меня с ним несовместимость, — засмеялся Дронго, — я по гороскопу Овен.

— Вот его личное дело, — поднял папку Райский, — мы не можем выносить этот документ из посольства. Но вы можете знакомиться с ним столько времени, сколько нужно.

— В личном деле указаны его друзья?

— Конечно. Но боюсь, что друзей у него сейчас нет. Или очень мало. Хотя на нескольких вы можете обратить внимание. Вот этот мерзавец возглавлял нападение на нашу резидентуру в Бейруте, — генерал взял одну из фотографий, — Салех Фахри, кличка Красавчик.

— Ну и рожа, — поморщился Дронго, — представляю, как ему не нравится его собственная кличка.

— Это Арман Эррера. По нашим сведениям, он причастен к убийству нашего агента в Париже. Гомосексуалист, имеет обширные связи во Франции, но мы пока его не нашли. Думаю, это дело нескольких дней.

— Надеюсь, вы его не будете трогать до моего приезда в Париж?

— Не обещаю. Но постараемся. Вообще-то у нас принцип «око за око».

Никто не должен уйти от возмездия.

— Библейские заповеди вы явно не соблюдаете, — сказал Дронго. — А как же ваши постулаты? У вас ведь религиозное государство?

— Во всем, что касается безопасности нашего государства… — начал Райский.

— Я все знаю. Мне уже объяснял все Павел. Перед тем как я начну знакомиться с делом Мула, четко изложите мою задачу.

— Первая и самая главная задача — найти Ахмеда Мурсала. Если при этом вы сумеете еще и выяснить, где и когда он готовит удар, то все остальное можете просто забыть. Однако не скрою, что нас интересует, во-первых, что именно делал в Баку Мул и как он оттуда исчез, если, конечно, действительно покинул пределы Азербайджана. Во-вторых, мы не возражали бы против вашей поездки в Тегеран и соответствующей информации, которую от вас могли бы получить иранские спецслужбы. Я думаю, им будет приятно найти убийцу хаджи Карима. И, соответственно, очень неприятно узнать, что новый удар в Европе, в котором обвинят иранские спецслужбы, вызовет такую волну антииранских настроений, что все новые контракты, заключенные за последние несколько лет, станут весьма проблематичными, если не сказать почти нереальными.

— Почему вы считаете, что в Тегеране мне поверят?

— Ваша репутация эксперта безупречна. Все знают, что вы не играете на какой-либо стороне. А заодно вы сможете прочувствовать, что происходит на самом деле. Действительно ли иранцы ведут двойную игру, устроив убийство одного из известных шиитских деятелей. Или они собираются найти и покарать убийцу. Хотя о последнем мы даже не просим. Достаточно, если они не будут ему помогать. Уже эта информация сама по себе стоит того, чтобы обратиться к вашей помощи. Вы согласны?

— Я все понял, — вздохнул Дронго, — вы снова пытаетесь втянуть меня в свои собственные игры. Или это вообще отличительная черта МОССАД?

— Мне иногда становится странно, что мы обратились именно к вам, — признался Райский.

— Вы не упомянули мой гонорар.

— Сто тысяч долларов. Разумеется, ваши поездки мы будем оплачивать отдельно. Гурвич выдаст вам пятьдесят тысяч в счет аванса и для текущих расходов.

— Расписка нужна?

— Конечно, мы же государственная организация. У нас деньги налогоплательщиков.

— А потом меня обвинят в сотрудничестве с иностранной разведкой, — пожал плечами Дронго.

— Это единственное, что вас беспокоит?

— Нет. У меня есть еще несколько вопросов. Во-первых, где именно был убит ваш агент в Париже? И как произошло нападение на вашу резидентуру в Бейруте? Мне нужны подробности, факты, различные мелочи. В общем, полная ситуация.

— Понимаю.

— Во-вторых, мне понадобятся личные дела всех возможных друзей Мула, оставшихся с ним, не порвавших даже после убийства. Не фотографии, а личные дела.

— Сделаем.

— И наконец, третье, полное невмешательство в мои дела. Расследование я веду сам, и мне не нужны ваши указания. Для связи можете оставить моего старого товарища.

— Хорошо. Офицер Песах Гурвич будет в вашем распоряжении.

— Спасибо. Я, кстати, не знал, что его уже не зовут, как раньше, Павлом. Теперь буду знать и про своего университетского товарища.

— Вы опять иронизируете? — нахмурился Райский.

— Нет. Я просто млею от счастья, — огрызнулся Дронго, пододвигая папку с документами на террориста.

 

Баку. 28 марта 1997 года

Они прилетели в Баку вчера днем. Трое одинаково молчаливых и совсем непохожих людей. Дронго, вспоминая подробности многих преступлений, совершенных Мулом за последние годы, был все время задумчив. Картина получалась безрадостной. Террорист был натурой эксцентричной, жестокой и деспотичной. А самое страшное, что его не могли остановить страдания беззащитных людей и кровь невинных жертв.

В последнее время, после того как он попал в больницу во Франции, Дронго с нарастающим удивлением и некоторым беспокойством отмечал, что у него чаще и сильнее болит сердце, о существовании которого он раньше и не подозревал.

Перелеты на самолетах стали напоминать небольшую пытку, он часто задыхался в воздушных лайнерах, стараясь не показывать окружающим то неприятное состояние панического удушья, которое охватывало его, едва он попадал в закрытое пространство самолетов.

Сидевший в самолете у окна Мовсаев вообще не отличался разговорчивостью. Он дремал все время, отказавшись даже от обеда. Только две рюмки коньяку попросил перед тем, как заснуть. Песах Гурвич, которого Дронго по-прежнему упрямо называл Павлом, напротив, пообедал с большим аппетитом и, достав журнал, углубился в чтение. Перемены, происшедшие в его бывшей стране, представлялись ему такими поразительными и невозможными, что чтение прессы делалось просто необходимым атрибутом выживания в этом непонятном для него новом мире.

Сегодня утром они были приняты в Министерстве национальной безопасности. Узнавший, что генерал МОССАД не приехал, а вместо него к нему на прием хотят попасть офицер МОССАД, сотрудник посольства и бывший международный эксперт-аналитик, министр решил, что принять эту необычную группу вполне может один из его заместителей, и перепоручил ему заниматься делом непонятного канадца, из-за которого разгорелся дипломатический скандал.

Чтобы не мешать расследованию и облегчить работу Дронго и Гурвича, полковник Мовсаев не стал официально заявлять о своем присутствии. Он прилетел в Баку как дипломат и сразу поехал в российское посольство для дальнейшей координации действий с местным резидентом СВР в Азербайджане.

Посольство Канады в Турции прислало в Баку своего специального представителя, потребовав немедленно отпустить задержанного гражданина своей страны и дать внятные объяснения по поводу его незаконного задержания. А прилетевшая группа, сформированная совершенно удивительным образом, только мешала завершению расследования.

Заместитель министра национальной безопасности Азербайджана принял гостей в мрачном настроении. Было неприятно, что именно ему поручено это кляузное, грязное дело.

— Мы уже во всем разобрались, — мрачно сообщил он гостям. — У канадского гражданина украли паспорт еще в Европе, и один из его знакомых предложил ему помощь через посольство Канады в Германии. Он сообщил нам имя своего знакомого, и мы выслали запрос в Германию и передали все документы в канадское посольство. Если паспорт у него не в порядке, то это проблемы канадцев, а не наши. Завтра мы его депортируем в Германию, пусть там разбираются в посольстве. Азербайджанская виза получена им в нашем посольстве в Брюсселе. У нас нет никаких претензий к этому задержанному. И, соответственно, нет никаких оснований держать его у нас.

— Но по его документам границу пересек другой человек, — настаивал Павел Гурвич.

— Сейчас мы его ищем, — развел руками заместитель министра, — фактически мы имеем только один паспорт. Человек с именем Анвера Махмуда не пересекал больше нашей границы, тем более канадский гражданин. У нас в стране бывает не так много канадцев, чтобы мы о них не знали. Он прилетел и через несколько дней улетел. И у нас нет никаких доказательств обратного.

— Но он врет, — нервничал Гурвич, — из Голландии прилетел не он. С его паспортом оттуда прибыл совсем другой человек, это же ясно. А улетал именно этот тип. Он все врет, проверка в Германии ничего не даст.

— Повторяю, у нас нет никаких доказательств, — сухо возразил заместитель министра, — по нашим сведениям, один человек въехал со своим паспортом в нашу республику и через несколько дней этот же человек с этими же документами пытался выехать. И мы его арестовали по вашей просьбе. Но вы не представили нам никаких доказательств. Извините, но мы должны депортировать задержанного в Германию. Пусть его посольство разбирается с ним на месте. Это не наше дело.

— Максимум, что ему грозит, это штраф за незаконное использование документов, — отметил Гурвич, — и то, если сумеют доказать, что документы были незаконными. Его адвокаты легко докажут, что документы настоящие.

— Это проблема канадских властей, — упрямо повторил хозяин кабинета.

Ему стали надоедать эти израильские представители, которые так тупо настаивали на своей несостоятельности. Он с легким презрением подумал о том, что хваленый МОССАД мог бы сработать и лучше. Сидевший напротив него Дронго молчал. Он понимал, что позиции обеих сторон по-своему справедливы и, не понимая позицию своего собеседника, невозможно принять другую точку зрения.

Однако нужно было что-то предпринять.

— Простите, — неожиданно сказал он, обращаясь к заместителю министра, — но вы же можете разрешить нам поговорить с ним.

— Нет, — улыбнулся тот, — не могу. Вы граждане другого государства, а он гражданин третьего. Я не могу разрешить вам допрашивать его.

— Но я не гражданин Израиля, — тоже улыбнулся Дронго.

— Лучше бы вы помогали нам, — сказал заместитель министра, — у наших гостей и без того хватает помощников.

— А может, я помогаю и вам, — быстро отреагировал Дронго.

— В любом случае, разрешить не могу, — сухо ответил заместитель министра.

— Но мы могли бы побеседовать в вашем присутствии, — настаивал Дронго, — поймите, речь идет не только о безопасности Израиля. Это террорист международного уровня. Вполне возможно, что готовится акция в самом Баку. В таком случае вы лично будете виновны в этом террористическом акте. Мы еще можем его остановить или хотя бы понять, куда делся террорист.

Заместитель министра задумался. С одной стороны, есть строгая инструкция. С другой, Израиль был дружественной страной, а перспектива теракта могла оказаться вполне реальной. В Баку за последние годы уже привыкли к подобным трагедиям, когда террористы взрывали станции метро и автобусы, подкладывая бомбы против случайных людей.

— Хорошо, — согласился хозяин кабинета. — Но в моем присутствии.

— В таком случае дайте мне десять минут, — попросил Дронго, — только не мешайте, и я попытаюсь разобраться с этим типом.

— Надеюсь, вы не собираетесь избивать его в моем кабинете? — уже позволил себе пошутить заместитель министра.

Через пятнадцать минут в комнату ввели небритого и осунувшегося Анвера Махмуда. Он настороженно смотрел на присутствующих. Он уже знал, что это кабинет заместителя министра национальной безопасности. И знал, что его собираются депортировать в Германию. Поэтому чувствовал себя увереннее, чем в первые дни после ареста.

— Садитесь, — предложил хозяин. Он говорил на азербайджанском, и Анвер Махмуд его понимал.

— Когда меня отправят в Германию? — спросил задержанный.

— Пока трудно сказать, — ответил заместитель министра, — но у нашего друга есть к вам несколько вопросов.

— Какого друга? — насторожился задержанный.

— Решение о вашей депортации в Германию будет пересмотрено, — холодно сообщил Дронго, — вы будете преданы суду в Азербайджане за незаконный переход границы.

— Вы с ума сошли? — возмутился Анвер Махмуд. — Я — канадский гражданин и прилетел из Голландии…

— Эту сказку расскажете в следующий раз, — жестко перебил его Дронго. — В вашем самолете один из туристов снимал камерой свою семью. И в кадр случайно попал настоящий Анвер Махмуд, который сидел на своем месте. Мы проверили по регистрации в компании «КЛМ», это был именно он. Вы самозванец, выдающий себя за Анвера Махмуда. У нас на пленке совсем другой человек. Очевидно, вы убили этого человека и выдали себя за него, чтобы покинуть республику.

— Нет! — закричал Анвер Махмуд. — Это я, это мой паспорт. Он прилетел по моему паспорту.

И, только выкрикнув это, он с ужасом понял, что выдал себя, настолько неожиданным и страшным было сообщение о камере и съемках в самолете.

Заместитель министра одобрительно кивнул. Ему очень понравилась выдумка с камерой.

— А когда прилетели вы? — быстро спросил Дронго.

— Мы… вы… мы… — несчастный закрыл лицо руками. — Они обещали мне деньги, — простонал он, — пять тысяч долларов.

— Когда прилетели вы? — не давая ему времени на раздумья, спросил Дронго.

— Две недели назад, — забормотал испуганный Анвер Махмуд, — мы прошли границу в Баку вместе с группой туристов из Турции.

— На чье имя у вас был паспорт? — быстро спросил заместитель министра, уже чувствуя удачу.

— На имя Намига Омара, — опустив голову, тихо прошептал задержанный.

— Какого числа это случилось?

— Шестнадцатого марта.

Заместитель министра поднял трубку телефона. Теперь он чувствовал себя на коне. Он даже забыл, как не хотел разрешать разговор задержанного с Дронго.

— Быстро проверьте, Намиг Омар, гражданин Турции, прилетел к нам шестнадцатого марта. Проверьте и подтвердите. Если он еще в Азербайджане, сообщите мне срочно. — Положил трубку и удовлетворенно вздохнул.

Гурвич от напряжения сжал пальцы. Он прожил в Баку достаточно много лет, чтобы понимать азербайджанский язык. Анвер Махмуд испуганно смотрел на Дронго.

— Что со мной будет? — тихо спрашивал он. — Меня расстреляют?

— Я думаю, до этого не дойдет, — улыбнулся Дронго, — вас все равно вышлют в Германию.

Раздался телефонный звонок. Заместитель министра быстро поднял трубку, выслушал сообщение и убитым голосом сказал:

— Да, я все понял. — Потом негромко произнес:

— Намиг Омар покинул Баку двадцать третьего марта. Кажется, мы ничего не сумеем сделать. Он улетел в Турцию.

Павел разжал пальцы. Дронго покачал головой. Так глупо все сорвалось.

 

Баку. 29 марта 1997 года

В этот день Дронго ждал результатов официального расследования. В Министерстве национальной безопасности пообещали по возможности установить, с кем именно встречался уехавший турецкий коммерсант. В израильском и российском посольствах были усилены меры безопасности, а Гурвич и Мовсаев в этот день встречались с резидентами МОССАД и СВР в Баку и, соответственно, с послами обоих государств.

Дронго приехал в свою квартиру, которая была точной копией московской.

С огорчением заметил слой пыли на книжных полках. Нужно будет позвонить, чтобы пришли и убрали. В Баку и в Москве он договаривался с женщинами, которые приходили к нему убирать квартиры раз в неделю, избавляя его от утомительной процедуры.

Проверив комнаты, он прошел в спальню, чтобы немного отдохнуть. И в этот момент раздался звонок. Он огорченно посмотрел на телефон. Тот зазвонил еще раз. «Нужно поднять трубку», — с сожалением подумал Дронго.

— Слушаю вас, — несколько напряженным голосом сказал он.

— Здравствуй, — услышал знакомый голос отца, — ты сказал, что приедешь, но не позвонил.

— А откуда ты узнал, что я именно сейчас дома? — удивился он.

— Твоя соседка. Я попросил ее позвонить мне и сообщить, когда ты появишься. Надеюсь, ты не обиделся?

— Конечно, нет. Ты всегда умел придумывать невероятные и в то же время самые простые варианты.

Отец был настоящим профессионалом. Всю жизнь он работал в органах прокуратуры и лишь на старости лет ушел на пенсию, решив, что в его возрасте нужно уступать дорогу более молодым. Однако, несмотря на преклонный возраст, он сохранил невероятную ясность ума и аналитическое мышление, которое передалось и сыну.

— Это не вариант, — возразил отец, — это самый легкий способ тебя найти. Когда ты приедешь к нам?

— Прямо сейчас, только приму душ. Через час он сидел в доме родителей.

И счастливая мать приносила с кухни все новые блюда. Отец сидел напротив и слушал неторопливый рассказ Дронго о случившихся за последние дни происшествиях. С самого детства они договорились не скрывать друг от друга ничего, и почти сорок лет придерживались этого универсального принципа доверия в отношениях. Отец гордился своим сыном так же, как сын гордился своим отцом.

Лет двадцать назад они даже умудрялись рассказывать друг другу о своих интимных проблемах, о которых обычно не говорят столь разные по возрасту люди. Сын советовался с отцом, а тот, вспоминая собственный опыт, предостерегал младшего от поспешных решений. Классический пример двух Дюма, когда отец и сын, несмотря на все разногласия и споры, были большими друзьями, был верен не только в жизни титанов, но и в жизни обычных людей.

Рассказывая о своей неудаче, Дронго добавил, что не верит в официальное расследование, но должен подождать еще несколько дней, пока не проверят все возможные варианты.

— Они применили оригинальный метод, — кивнул отец, — но мне кажется, что ты несколько поторопился с выводами и поэтому ошибся.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился сын.

— Из твоего рассказа я понял, что канадец прибыл в Азербайджан по документам турка, а тот прилетел, используя его документы. Потом они обменялись. Очень оригинально. Я правильно понял?

— Да, все именно так.

— Нет, не так, — убежденно сказал отец, — судя по твоему описанию, прилетевший позднее канадец — личность совершенно ничтожная, его использовали только в качестве подставки. Верно?

— Да. Но я пока не понимаю логики твоих рассуждений.

— Ты посчитал их комбинацию достаточно интересной и поэтому согласился принять ее как единственно правильную. Но мне кажется, что в твоих рассуждениях не было учета личности этого канадца турецкого происхождения. Как его звали?

Анвер Махмуд. Ведь те, кто его подставил, наверняка понимали, что рано или поздно его задержат. Вернее, обязательно задержат в момент пересечения границы.

Значит, люди, придумавшие эту операцию, вполне могли исходить из того, что он может выдать имя человека, с паспортом которого он пересекал границу.

Улавливаешь мою мысль?

— Кажется, да. По-моему, я идиот.

— Нет. Просто ты видел перед собой конкретного человека и это сбило тебя с толку. А мне легче было абстрагироваться, отталкиваясь от твоего рассказа. Таким образом, мы можем сделать вывод, что приехавший террорист, якобы поменявшийся с канадцем своим турецким паспортом, совсем не обязательно покинул республику именно по документам этого канадца. Они не поменялись друг с другом паспортами. Должен быть кто-то третий, кого канадец не знает. Иначе он может провалить операцию, а такой опытный террорист, как Ахмед Мурсал, вряд ли станет доверять свою жизнь столь ненадежному партнеру.

— Черт возьми, я обязан был догадаться об этом сам. Просто факт обмена паспортов показался мне таким интересным, что я не обратил внимания на такие детали.

— Ты сказал, что этот канадец турецкого происхождения прибыл с группой турок в Баку. Пусть проверят всю группу, все паспорта и все фамилии, — предложил отец, — там обязательно должен быть кто-то третий. Я не хочу утверждать, но здесь наверняка была не простая двухходовка по обмену паспортов, а многовариантный обмен с участием как минимум трех человек. Иначе мне нужно поверить, что террорист доверил свою жизнь такому типу, как Анвер Махмуд, а это противоречит логике.

— Я все проверю, — растерянно пообещал Дронго, — мне кажется, что я уже старею.

— Тебе просто пора обзаводиться собственной семьей, — ворчливо заметил отец.

Дронго улыбнулся и кинулся к телефону. Набрал номер Павла.

— Это я, — взволнованно сказал он, — кажется, мы немного поторопились.

Сейчас выезжаю к нашему вчерашнему знакомому, а ты жди меня в вашем посольстве.

Вполне вероятно, что появятся новые факты по известному тебе делу.

Бросив трубку, он поднялся, торопливо надевая пиджак.

— Ты еще не закончил обедать, — всплеснула руками мать, входя в комнату.

— До свидания. Я очень тороплюсь, — сын буквально выбежал из комнаты.

— У него действительно важные дела, — кивнул отец в ответ на недоумевающий взгляд жены.

Дронго приехал в Министерство национальной безопасности и позвонил из комендатуры заместителю министра. Конечно, тот не поднимал трубку, тем более когда звонили из комендатуры. Отвечала его секретарь, которая вежливо выслушала настойчивого посетителя и сообщила, что его запишут на прием, который состоится через четыре дня. Все попытки Дронго объяснить, что ему нужно срочно увидеться с ее начальником, разбивались о равнодушие девушки-секретаря, твердо усвоившей, что нельзя пришедшего с улицы человека сразу соединять с начальством. В конце концов, любой мало-мальски уважающий себя человек в Баку сначала обзаведется знакомыми и друзьями, которые позвонят заместителю министра, и только потом, предварительно договорившись о встрече, рискнет прийти на прием. Обычные посетители, не имеющие должных связей, должны были записываться в общую очередь и ждать неделями, а то и месяцами, пока их соизволят принять. Это относилось не только к Министерству национальной безопасности. Подобные нравы были во всех организациях, а особенно в правоохранительных органах, где проситься на прием к ответственному лицу без связей и денег было не просто невозможно, но и глупо, так как любая просьба автоматически закончилась бы отказом.

Дронго понял, что ничего доказать не сможет, и вышел из комендатуры.

Немного подумав, он решил поступить иначе и позвонил в российское посольство, попросив найти Мовсаева. Того тоже искали достаточно долго, но потом все-таки соединили.

— Это я, — быстро сказал Дронго, — мне срочно нужна ваша помощь.

— Что случилось?

— В Баку есть ваше представительство российского Аэрофлота. Вы можете им позвонить, чтобы они меня приняли?

— Конечно. Я сам поеду туда, если нужно. А почему именно они?

— Нужно срочно проверить компьютерный банк данных. О приезде и отъезде.

У меня нет доступа к информации, поэтому мне понадобится их помощь.

— Через полчаса я жду вас там, — понял без лишних слов Мовсаев.

Дронго положил трубку и бросился ловить автомобиль. Через полчаса он уже сидел в офис российской авиакомпании «Аэрофлот — международные линии».

Мовсаев прибыл почти вместе с ним. Генеральному представителю уже позвонили из посольства, попросив помочь. Представитель принял их в своем кабинете.

— Чем я могу вам помочь?

— Мне нужен срочный доступ к информации сначала турецкой компании «Турк хава еллары», потом к азербайджанской компании «Азал».

— Вы хотите выйти на них через нашу компьютерную сеть? — понял генеральный представитель.

— Да. Поэтому мне нужна ваша помощь. Вы наверняка можете выйти на их информационный банк данных.

Генеральный представитель был сравнительно молодым человеком. Раньше он работал начальником аэропорта в самом Баку и понимал Дронго гораздо лучше, чем мог бы понять любой, оказавшийся на его месте.

— Хорошо, — кивнул он, — можете работать в соседнем зале. Я попрошу нашу сотрудницу помочь вам.

— Спасибо, — Дронго отправился в зал. Выйти на любой банк данных не представляло особого труда. Информация о прилетах и отлетах в авиакомпаниях никогда не бывает закрытой, так как сама цель любой авиакомпании — продать как можно больше билетов и, естественно, максимально облегчить возможность приобретения билетов пассажирами. Во многих авиакомпаниях мира уже, можно было заказать билеты через Интернет и получить их прямо на дом.

— Проверьте шестнадцатое марта. Кто прилетел рейсом турецкой авиакомпании «Турк хава еллары», — попросил Дронго, — мне нужен список пассажиров.

Девушка набрала код, вошла в информационный банк данных компании, и через некоторое время принтер уже печатал список пассажиров.

— Теперь поищите, кто улетал за последние десять дней из числа приехавших именно самолетами турецкой компании.

— Это займет время, — предупредила девушка, — за две недели могли улететь все приехавшие.

— Сколько турецких самолетов прилетает в Баку каждую неделю — кажется, три?

— Уже четыре рейса. Понедельник, среда, четверг, суббота.

— Значит, всего нужно проверить восемь рейсов. Я вас прошу: проверьте все восемь рейсов.

Девушка вздохнула, но стала работать на компьютере. Через пятнадцать минут она протянула лист бумаги с отпечатанными фамилиями.

— Вот список улетевших. Из ста семидесяти двух человек улетело сто четырнадцать. Остальные пока в Баку. Но там были и граждане других стран.

— Нет-нет, — улыбнулся Дронго, — мне нужны только турецкие граждане. — Он подумал немного и попросил:

— Подождите, сейчас я позвоню.

Подняв трубку телефона, он набрал номер израильского посольства.

— Мне срочно нужен Гурвич. Или офицер безопасности посольства, — попросил Дронго.

В израильском посольстве все решилось мгновенно. Здесь четко знали, что любое промедление может обернуться трагедией. Через минуту Павел взял трубку.

— Мне нужен список, — потребовал Дронго, — список всех пропавших канадских паспортов. Сколько их тогда пропало У — Восемь.

— Только канадские?

— Нет, — сказал Гурвич, — но это не телефонный разговор.

— У меня нет времени на разного рода деликатности. Какие еще паспорта пропали? Говори быстрее, возможно, от этого зависит исход нашей операции.

— Вообще-то там были еще турецкие паспорта. Два чистых бланка. У нас есть договоренность с турецкой разведкой, и мы иногда используем эти…

— Черт бы вас всех побрал! — разозлился Дронго. — Почему же вы раньше мне об этом не сказали?! Мне нужны номера. Срочно.

— У меня их нет. Нужно запросить Израиль.

— Позвони и перезвони сразу мне. Какой здесь телефон? — спросил Дронго у девушки и, получив ответ, продиктовал. Затем бросил трубку.

— Канадские граждане на рейсе шестнадцатого марта были? — спросил он.

— Нет, — девушка посмотрела список, — канадцев не было.

— Сколько граждан Турции не улетело из этого списка?

— Двадцать два человека.

— Намиг Омар. Проверьте, есть ли такой человек в списках от шестнадцатого марта.

— Есть, — сообщила девушка, набрав его фамилию.

— Я вижу, что есть, — разозлившись на самого себя из-за потери времени, пробормотал Дронго. «Можно было просто взять лист с фамилиями пассажиров, — зло подумал он. — Кажется, я действительно начинаю делать ошибки».

— Он улетел двадцать третьего, — задумчиво произнес Дронго, — проверьте, кто улетел вместе с ним из этого списка за шестнадцатое марта.

— Еще двадцать пять человек, — любезно сообщила девушка после проверки, — они прилетали туристической группой.

Мовсаев сидел рядом, не вмешиваясь в работу Дронго. Он лишь с интересом следил за появлявшимися на принтере фамилиями. Раздался телефонный звонок.

Девушка подняла трубку и передала ее Дронго:

— Вас.

— Мы проверили, — убитым голосом сообщил Павел, — но оба паспорта были изъяты турецкими властями еще несколько месяцев назад. Эти документы им предъявили курдские повстанцы, которые были арестованы при прохождении границы.

Это дохлый номер, — пробормотал Павел напоследок.

— До свидания, — Дронго бросил трубку и снова посмотрел на девушку.

— Двадцать две фамилии, — произнес он. — Проверьте, может, кто-нибудь из них улетел самолетом другой авиакомпании?

— Это очень долго, — взмолилась девушка, — нужно делать запрос в «КЛМ», в «Бритиш Эйруэйз», в «Люфтганзу», в «Трансаэро», в «Азал». Вы представляете, как это сложно и сколько займет времени?

— Подождите, — задумался Дронго, — давайте сделаем по-другому.

Проверьте, у кого из двадцати двух оставшихся в Баку турецких граждан были обратные билеты?

Мовсаев покачал головой и осторожно сказал:

— Так мы можем ничего не добиться. Они вполне могли взять обратный билет.

— Не обязательно, — возразил Дронго, — ведь тот, кого мы ищем, наверняка прилетел вместе с арестованным канадцем. Хотя бы для контроля за ним.

Канадец был им очень важен. Он должен был сыграть свою роль, отвлекая на себя внимание и давая возможность террористу попасть в страну по канадскому паспорту. А здесь, в Баку, снова поменялся, уже в третий раз.

— Вы думаете, был не двойной, а тройной обмен? — понял Мовсаев.

— Уверен. Нам нужно вычислить третьего. Иногда такие мелочи, как обратный билет, могут сказать больше, чем это хотелось бы террористу.

— У восемнадцати пассажиров были обратные билеты, — сообщила девушка.

— Остались четверо, — пробормотал Мовсаев, тревожно взглянув на Дронго.

Тот кивнул, вчитываясь в список из четырех фамилий. Потом поднял голову.

— Он не полетит ни в Голландию, ни в Германию. Побоится сунуться туда с подложными документами. Тем более после убийства в Париже. Значит, искать нужно либо в странах СНГ, либо в арабских. Как крайний вариант — Англия. Проверьте, не брал ли кто-нибудь из этих четверых билеты в другие места. Например, в страны СНГ или в азиатские страны.

— Это очень долго, — опять предупредила девушка. — В страны СНГ летают и частные компании, и много других самолетов. А в азиатские летают в основном самолеты «Азала», азербайджанской авиакомпании.

— Куда летают эти самолеты?

— В Арабские Эмираты, Иран, Пакистан, Индию, Китай, Сирию, Турцию… по-моему, летали раньше и в Египет. Я не помню все маршруты.

— А в Израиль?

— Да-да, конечно. В Израиль тоже летают. В Тель-Авив есть прямой рейс.

— Проверьте эти рейсы, — попросил Дронго. Девушка начала набирать данные на компьютере. Они ждали долго, пока, наконец, она подняла голову и сказала:

— Да, есть. Две фамилии. Один улетал в Сирию двадцать третьего марта, другой в Пакистан двадцать пятого.

— Они прибыли одним рейсом с Намигом Омаром шестнадцатого марта из Турции?

Девушка кивнула. Ей начала надоедать непонятная назойливость незнакомца. Так можно просидеть до вечера. Дронго сжал зубы. Вполне возможно, что он напал на след. В любом случае эти двое пассажиров вылетели из Баку позже канадского гражданина и один из них вполне мог оказаться террористом.

— Других данных по компании нет? — на всякий случай спросил он. — Посмотрите по этим двум фамилиям. Хотя нет, посмотрите по всем четырем.

От него не укрылось то раздражение, с каким девушка забегала пальцами по клавишам. Мовсаев усмехнулся.

— Кажется, мы начинаем ее мучить, — негромко сказал он, и в этот момент девушка подняла голову.

— Есть, — сказала она, — один из них вылетал в Москву самолетом компании «Азал» восемнадцатого марта.

— Когда? — почти в один голос спросили Дронго и Мовсаев.

— Восемнадцатого марта, — подтвердила девушка, немного испуганно взглянув на нервных гостей, — он вылетел в Москву утром восемнадцатого марта.

— Имя? — потребовал Дронго.

— Натиг Кур, — прошептала девушка.

— Куда он полетел из Баку — в Сирию или Пакистан?

— В Сирию, двадцать третьего марта, — подтвердила девушка, — коммерческим рейсом. Так обычно летают туристические группы.

— Подождите, — прервал ее Дронго, чувствуя рядом учащенное дыхание Мовсаева. — Вы сказали, что он утром восемнадцатого вылетел в Москву, а уже двадцать третьего отправился отсюда в Сирию. Значит, он успел вернуться из Москвы. Проверьте еще раз все рейсы «Азала» с восемнадцатого по двадцать третье.

— Я уже проверила, — возмущенно ответила девушка, — здесь нет на него данных. Только его вылет в Москву восемнадцатого.

— Какие еще самолеты летают из Москвы? Какие компании?

— «Аэрофлот — международные линии», «Домодедово», «Трансаэро». Иногда бывают и коммерческие рейсы.

— Проверьте пока три российские компании, — попросил Дронго. Он взглянул на Мовсаева.

— Кажется, нашли, — сказал тот нахмурившись. На этот раз ждать пришлось недолго. После первого же набора девушка нервно поежилась и сказала:

— Он прилетел девятнадцатого нашей авиакомпанией в Баку. Что еще вы хотите узнать?

— Спасибо, большое спасибо. — Дронго вышел из зала, увлекая за собой Мовсаева.

— Теперь мы знаем точную картину случившегося, — начал объяснять Дронго. — Шестнадцатого марта из Турции прилетают в Баку два человека, канадец с документами Намига Омара и Натиг Кур со своим паспортом, контролирующий перелет канадца. Семнадцатого в Баку прибывает сам Мул по документам канадца.

На следующий день Натиг Кур почему-то срочно вылетает в Москву и через день возвращается. Я убежден: если мы сумеем грамотно организовать проверку, то можно выяснить, с кем именно он контактировал в Москве. Двадцатого марта канадец, получив свой паспорт, пытается вылететь в Голландию, и тогда его арестовывают. Это сигнал для террориста о том, что израильские спецслужбы уже находятся в Баку. Тогда он вылетает двадцать третьего марта в Сирию по документам Натига Кура, а тот, взяв его паспорт, соответственно вылетает в Турцию, чтобы прикрыть самого Мула. Комбинация гениальная, если учесть, что пограничники, как правило, не очень смотрят на фотографии, проверяют лишь правильность документов турецких граждан. Они ведь считаются как бы своими и ездят в республику, часто оформляя визу на месте.

— Значит, террорист вылетел в Сирию, — подвел итог Мовсаев.

— Да. Но до этого он сам или его друг, я думаю, скорее второе, вылетал в Москву. Что он там делал? Совершенно ясно, что визит Мула в Баку был связан именно с этой поездкой в Москву. Если в Москву полетел сам Мул, то зачем он избрал такой сложный путь через Баку, когда в Москву нужна специальная российская виза для любого турецкого гражданина. Нет. Все-таки в Москву полетел его сообщник, который сейчас находится в Турции.

— Я немедленно вылетаю в Москву, — решил Мовсаев, — попытаюсь выяснить, что там делал этот сообщник террориста. Проверим все отели, весь его путь из Баку в Москву и обратно.

— Нужно проверить аэропорты, — быстро вставил Дронго, — почему он не взял билет туда и обратно, а воспользовался услугами двух авиакомпаний. Проще и надежнее было взять билеты одной компании. Но он полетел на самолете азербайджанской авиакомпании в Москву, а потом вернулся самолетом Аэрофлота.

Кажется, я знаю почему. Первый самолет идет в Домодедово, а второй вылетает из Шереметьево-один. Значит, нужно проверить именно Шереметьево. Почему-то он туда специально приехал, чтобы вылететь. Рейс Аэрофлота из Шереметьева рано утром, в восемь часов. Он вполне мог выбрать более удобное расписание, тем более что у него в запасе было еще четыре дня до отъезда в Турцию.

Мовсаев молча смотрел на Дронго. Что-то промелькнуло в его взгляде.

— Вы что-то хотите уточнить? — понял Дронго.

— Нет. Признаюсь, я не верил в ваши исключительные аналитические способности. Это просто феноменальный результат. Суметь так просчитать весь план Мула, это нечто невероятное. Я не люблю говорить громких слов, но вы уникум, Дронго.

— Вы ошибаетесь, — улыбнулся Дронго, — это скорее мой папа.

— В каком смысле? — не понял Мовсаев. — Вы хотите сказать, что учились у него?

— И продолжаю это делать всю свою жизнь. Это он подсказал мне идею с тройным обменом, объяснив, что Мул не стал бы рисковать, выезжая из Азербайджана по паспорту, известному арестованному канадцу. Я даже думаю, что сначала улетел настоящий Натиг Кур по документам канадца в Турцию, а уже потом, следом за ним, террорист с его документами в Сирию.

— Я позвоню вам из Москвы, — сказал на прощание Мовсаев и протянул руку, впервые за все время их знакомства.

 

Баку. 30 марта 1997 года

Он еще спал, когда требовательно зазвонил телефон. Не открывая глаз, он поежился, словно чувствуя, как неприятен будет именно этот звонок. Телефон звенел не переставая. Дронго усмехнулся, кажется, у него вырабатывается некое шестое, а может, и седьмое чувство, когда он по трели телефонного звонка может прочувствовать ситуацию. Или это было просто предчувствие?

Предчувствие его не обмануло.

— Здравствуйте, — сказал кто-то неприятно жестким голосом. — Сегодня в двенадцать часов вы должны быть в Министерстве национальной безопасности, в приемной заместителя министра.

— Ясно, — сказал Дронго, — но только почему «должен»? По-моему, более верная форма обращения — попросить меня об этом.

Говоривший на другом конце чуть не задохнулся от возмущения. В Азербайджане традиционно уважали носителей власти. А такими были прежде всего сотрудники прокуратуры, милиции, безопасности, суда, таможни, налоговой полиции и прочих мелких и крупных организаций, которые могли доставить неприятности любому человеку, создавая крупные проблемы там, где их не было.

— Вы с ума сошли? — гневно спросили на другом конце провода.

— Пока нет. Просто пытаюсь научить вас более вежливой форме общения, — усмехнулся Дронго. — Если ваше ведомство вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями и обеспечивать государственную безопасность республики против иностранных резидентов, хлынувших в город, занимается чисто полицейскими функциями, то о вежливости вы, конечно, не слышали. До свидания.

— Вы придете? — уже поняв, что ему не переубедить этого упрямца, спросил незнакомец.

— Я подумаю. — Он положил трубку и отправился в ванную комнату.

В двенадцать часов он все-таки приехал в Министерство национальной безопасности и, получив пропуск после двадцатиминутной проверки его документов, наконец оказался в приемной заместителя министра. Еще полчаса его заставили ждать, чтобы прочувствовать всю важность момента. Он сидел не двигаясь, но почему-то улыбаясь, чем очень нервировал девушку-секретаря и помощника. Наконец ровно в двенадцать пятьдесят его впустили в кабинет.

— Здравствуйте, — угрюмо сказал заместитель министра, не вставая, — вы почему опоздали?

— Я пришел вовремя, — возразил Дронго, — просто сначала меня продержали двадцать минут внизу, а потом тридцать минут в вашей приемной.

— Надо было прийти еще раньше, — неприязненно сказал заместитель министра. Он до сих пор не предложил ему сесть, и Дронго, взяв стул, опустился на него, не спрашивая разрешения у хозяина.

— Не забывайтесь, Дронго, — усмехнулся заместитель министра, — здесь вам не Вашингтон и не Париж. Ваши родители, кажется, живут в Баку? Да и вы сами имеете здесь квартиру? Мне кажется, вы ведете себя неразумно.

— А мне кажется, что это вы ведете себя неразумно. Вместо того, чтобы сотрудничать и не давить на меня, вы позволяете себе так по-хамски со мной обращаться. Я ведь могу обидеться, — усмехнулся Дронго, — и перестать вам помогать. Неужели вам действительно неинтересно, зачем Мул прилетал в Баку?

— Вы русский шпион, — задыхаясь, прошипел заместитель министра, — вы израильский агент.

— Выберите что-нибудь одно, — засмеялся Дронго, — а то как-то не состыковывается. Или русский, или израильский. Нельзя же одновременно работать на два совершенно разных ведомства.

— Мы запретим вам въезд в Баку. Начнем оперативное расследование, — пригрозил заместитель министра.

— И не узнаете, как вас обманули, — поднялся Дронго. — Впрочем, это уже ваши проблемы.

— Что вы хотите сказать? — хмуро спросил хозяин кабинета.

— Во-первых, Мул улетел не в Турцию, а совсем в Другую страну.

Во-вторых, один из его сообщников почему-то летал в Москву. И наконец, в-третьих, я знаю имя и фамилию того, кто ему помогал в Баку, знаю, как Мул вылетел из Баку и куда именно. Но если вам неинтересно, до свидания. — Он повернулся, чтобы выйти из кабинета.

— Подождите, — послышался нерешительный голос хозяина кабинета, — вернитесь.

Дронго обернулся. На этот раз заместитель министра уже стоял. Он сделал резкий шаг к столу. И, пройдя несколько шагов, сел за длинный стол для заседаний, как бы приглашая Дронго стать равноправным партнером. Тот не заставил себя долго упрашивать, сел напротив.

— Вы блефуете или серьезно говорите о том, что все узнали? — недоверчиво спросил заместитель министра.

— Я действительно сумел уточнить некоторые детали, — подтвердил Дронго.

— За один день?

— Чтобы все узнать, мне понадобилось несколько часов. Точнее, около двух часов.

Заместитель министра сделал скорбное лицо. Потом через силу все-таки спросил:

— Каким образом?

— Очень просто. Я посчитал возможным, что арестованному канадцу действительно ничего не было известно, ему не могли доверить жизнь и безопасность такого террориста, как Ахмед Мурсал. И тогда все встало на свои места. Я проверил все фамилии пассажиров, прилетевших с Намигом Омаром в тот день из Турции. Выяснилось, что через два дня после прилета группы и на следующий день после появления самого Мула в Баку один из пассажиров, сидевших в самолете с Намигом Омаром, вылетел в Москву. На следующий день он вернулся в Баку. Двадцатого ночью вы арестовали канадца, пытавшегося улететь в Голландию, и это было вашей самой большой ошибкой. Это был сигнал Мулу о том, что за ним следят. Конечно, после ареста канадца он не мог вылететь из Баку с его паспортом. Он поменялся со своим сообщником, и тот вылетел в Турцию, а он — в Сирию. В один день.

Заместитель министра молчал. Целую минуту он переваривал информацию.

Потом почему-то шепотом спросил:

— Как вам удалось все это узнать? Вы ведь никуда не ходили.

— Ваши люди за мной следили, — понял Дронго. — Для этого не обязательно бегать по городу. Я поехал вчера в одну из авиакомпаний и проверил все данные через компьютерную сеть.

— Как просто, — громко сказал заместитель министра. — А мне доложили, что вы встречаетесь там с российским резидентом.

— У ваших людей шпиономания. Только вместо того, чтобы ловить настоящих шпионов, они почему-то следили за мной.

— Как зовут сообщника Мула? Вы знаете его имя?

— Знаю. Турецкий гражданин Натиг Кур. Именно по его документам Мул вылетел в Сирию.

— Почему в Сирию?

— Этого я пока не знаю. Но думаю, что достаточно скоро буду знать, почему именно туда. Конечно, если ваши люди вместо того, чтобы следить за мной, станут сотрудничать.

Хозяин кабинета мрачно уставился на Дронго.

Потом вдруг улыбнулся.

— Черт возьми, — сказал он, — вы действительно такой человек или все время притворяетесь?

— Конечно, притворяюсь, — засмеялся Дронго. Его собеседник прошел к столу, вызвал по селектору своего секретаря.

— Принеси нам чай, — приказал он, возвращаясь к своему гостю. — Я прикажу, чтобы вам выделили в помощь оперативную группу. — Сказал примирительно:

— Вы работаете потрясающе. Мне и раньше говорили, что у вас вместо головы компьютер, но я, признаться, не очень верил.

— Надеюсь, что у меня все-таки голова. Компьютеры пока не столь совершенны, — без улыбки заметил Дронго, — но сейчас мне понадобится помощь ваших людей.

— Что конкретно?

— Нужно выяснить, с кем мог встречаться в Баку Натиг Кур, его связи, возможные контакты. Он наверняка поселил Мула не в отеле, а на частной квартире. Нужно попытаться выяснить, где именно они жили. Его поездку в Москву будут проверять непосредственно на месте. Я вчера именно об этом просил российского представителя. Кстати, ваши сотрудники работают не так уж плохо, если смогли вычислить приехавшего полковника Службы внешней разведки России. А теперь они должны проверить все, что касается Баку. Особое внимание следует обратить на возможные грузы, которые либо ушли вместе с Натигом Куром восемнадцатого марта в Москву, либо пришли оттуда на следующий день. И соответственно, с каким грузом уехал по документам этого турка Мул в Сирию. Они ведь специально выбрали именно те дни, когда в Азербайджане празднуют традиционное начало нового года Навруз-Байрам, зная, как в это время люди расслабляются, в том числе и таможенные службы. Хотя я совсем не исключаю и того, что таможенникам просто хорошо заплатили за определенный груз, который они должны были пропустить без досмотра.

— Да, — сурово сказал заместитель министра, — это вполне реально.

— У нас в запасе не так много дней. Судя по всему, подготовка к акции идет полным ходом. Даже если она состоится в Израиле или еще где-нибудь, все равно нити будут тянуться в Баку. Неужели вам приятно, если в Москве и в Тель-Авиве будут каждый раз вспоминать о некомпетентности местных сотрудников, не сумевших разгадать комбинацию с террористами?

— Вы умеете убеждать, — недовольно буркнул заместитель министра, — хорошо, я дам вам лучших людей. Их руководителя группы вы знаете. Он вместе с вами помогал обеспечивать безопасность президентов в прошлом году, когда вы угнали самолет.

— Я не угонял самолета, — возразил Дронго. — Это сделали террористы, а я всего лишь попытался им помешать. А вот за Эльдара Касумова спасибо. Он действительно очень толковый сотрудник. Я не знал, что он уже работает у вас.

Раньше он был в службе охраны президента.

— Он теперь у нас начальник отдела, — пояснил заместитель министра. — Его сотрудники будут работать с вами.

— У них наверняка были сообщники в городе. Без местных жителей им не справиться, — задумчиво сказал Дронго. — Вряд ли Мул рискнул бы приехать в Баку, никого здесь не зная. У него обязательно должны быть сообщники из местных.

— Проверим. Все проверим. Хотя вы сами знаете, в нашем городе сейчас больше двух миллионов людей. А иностранцев в десять раз больше, чем всех сотрудников министерства. У нас никогда не бывало столько иностранцев, как сейчас. Наверное, за всю историю города не было такого бума. По нашим данным, их тысяч пятьдесят, не меньше.

— Вы знаете, как называют Баку в мире?

— Нет.

— Город шпионов. Последний Клондайк на земле. Вам еще придется отправлять меня в Иран. Мне нужно будет срочно слетать в Тегеран.

— Если выяснится, что вы еще и иранский шпион, я сойду с ума, — пошутил заместитель министра и первый рассмеялся собственной шутке.

 

Баку. 30 марта 1997 года

Он приехал в израильское посольство, договорившись с Павлом о встрече.

Посольства Израиля традиционно охранялись и проверялись особенно тщательно.

Жизнь в окружении не всегда благожелательно настроенных соседей научила дипломатов осторожности. Однако за пять лет существования израильского посольства здесь особых инцидентов не было. Новый посол Израиля Аркадий Мил-Ман, назначенный в эту страну лишь несколько месяцев назад, в отличие от предыдущего прекрасно владел русским языком, ему не требовался переводчик.

Мил-Ман был дипломатом, имевшим большой опыт работы в странах СНГ. Он работал в посольствах России и Казахстана, прежде чем получил назначение в Баку. Выходец из традиционной религиозной семьи, которая приехала в Израиль из Львова, где господствовали очень строгие нормы, он получил прекрасное образование.

Он принял эксперта в своей резиденции вместе с представителем МОССАД Гурвичем. И, несмотря на весь сюрреализм положения, когда все трое говорили на русском языке, так как были выходцами из страны, раньше называемой Советским Союзом, разговор получился достаточно напряженным.

Дронго рассказал о фактах, собранных в авиакомпании, о своих выводах.

— Ты считаешь, что террорист полетел в Сирию, — возбужденно уточнил Павел.

— Почти убежден, — кивнул Дронго. — Сейчас самое главное — постараться выяснить, зачем его сообщник или он сам, я не исключаю и такой вариант, летал в Москву. И почему вернулся на следующий день из другого аэропорта. Мне кажется, что они перебрасывали в Баку какой-то груз. Только этим можно объяснить срочный вылет. Или там была назначена встреча с нужным человеком. Но, думаю, скорее первое, так как они понимали весь риск положения, при котором легко можно будет обнаружить внезапную командировку в Москву.

— В таком случае мы сделаем срочный запрос в Дамаск, — нахмурился Павел, — возможно, мы ошибаемся и Мул готовит новую акцию в Израиле, а не в Европе. Возможно, он просто пытается нас обмануть, или набираемые в группу лица со знанием европейских языков будут проводить акцию прикрытия в самом Израиле.

— Пока я не могу точно ответить, где и когда он проведет свою акцию, — согласился Дронго, — у нас почти нет никаких данных, указывающих на его дальнейшие передвижения по стране.

— А вы не думаете, что его срочный приезд сюда мог быть связан и с другими обстоятельствами? — спросил посол.

— В каком смысле?

— Целью его визита мог быть другой город, — с нажимом ответил посол, — например, Тегеран.

— Судя по той информации, которую мне предоставили сотрудники вашей разведки, — нет. Но вполне возможно, что это грандиозная игра, затеянная с целью обмануть ваши спецслужбы. В любом случае ответ нужно искать в Тегеране и в Москве. Только там можно полностью прояснить ситуацию. Это уже потом можно будет собрать все оборванные цепочки воедино и постараться узнать, что именно он делал в Баку, зачем сюда прилетал.

— Город шпионов, — улыбнулся Павел Гурвич, — после разделенного Берлина это первый такой город на земле, где одновременно действуют американские и российские, иранские и израильские, английские и арабские, французские и грузинские представители спецслужб.

— Только немного сместились акценты, — улыбнулся Дронго. — Раньше это было противостояние двух систем, а сейчас все конкурируют друг с другом. Все летят в город на запах больших денег. И пытаются отобрать друг у друга самый жирный кусок пирога.

— Ваша нефть — это ваше счастье, — вздохнул посол.

— И наше проклятие, — закончил за него Дронго.

— Что ты думаешь делать? — спросил у него Павел.

— Лететь в Тегеран. Пока местная служба безопасности проверит все возможные связи Натига Кура, пройдет несколько дней. За это время я постараюсь выйти на контакты с иранскими представителями в Тегеране и выяснить степень их осведомленности о передвижениях Ахмеда Мурсала.

— Это очень опасно, — предостерег Павел, — если они в игре, ты не уедешь живым из Тегерана. После того, как в Баку была разыграна столь изящная комбинация с тройным обменом. Мул уверен, что он сумел уйти от наблюдения. И если ему помогали из соседней страны… Ты понимаешь, как сильно рискуешь?

— Тогда не нужно было вообще ко мне обращаться, — мрачно огрызнулся Дронго, — в таком случае давай поменяемся. Ты лети в Тегеран, а я останусь в Баку.

— Ты ведь знаешь, что нас не пускают в Иран. Это невозможно.

— Тогда дайте указание своей агентуре в Иране выйти на иранскую разведку. Учитывая тот факт, что ваша агентура в Иране наверняка сама законспирирована, на это уйдет несколько месяцев. У вас есть в запасе несколько месяцев?

— Очень боюсь, что нет. Именно поэтому мы обратились к тебе. Любые контакты наших представителей с иранцами будут обставлены столькими условиями, что мы никогда не сможем договориться. Счет идет на дни.

— Поэтому я полечу, — решил Дронго, — другого выхода сейчас просто нет.

— Я могу вас заверить, что наше государство никогда не забывает помогающих нам людей, торжественно заверил посол.

— Нет. Я не работаю ни на одно государство в мире. Просто, когда я уйду, попросите Гурвича показать вам фотографию своей сестры, погибшей от взрыва. Вот ради такой девочки я готов рискнуть. И если в результате моей поездки в живых останется хотя бы один человек, то и тогда я буду считать свою миссию успешной. До свидания, господин посол.

 

Дамаск. 31 марта 1997 года

Автомобиль мягко затормозил у небольшого дома. Несмотря на явную спешку, с какой водитель пытался добраться до этого места, подъехав, он не стал выходить из машины, терпеливо ожидая, когда из дома кто-нибудь появится. Его «Хонда» хорошо просматривалась отовсюду. Сидевший за рулем человек ждал, положив руки на руль.

Наконец из дома вышел молодой человек и приблизился к автомобилю. Он наклонился и посмотрел в лицо сидящему в нем. Потом внимательно осмотрел кабину и кивнул водителю, разрешая выйти. Водитель выбирался нарочито медленно, слишком медленно, чтобы наблюдавшие за ним люди могли убедиться в том, что у него не было с собой оружия. Из дома вышел еще один человек, но уже вооруженный. Он молча поднял автомат, наставив его на приехавшего. Тот по-прежнему очень медленно и осторожно поднял руки. И стоявший сбоку молодой человек в арабской одежде быстро и тщательно его обыскал. Лишь после этого он кивнул стоявшему в дверях вооруженному охраннику, и тот, посторонившись, пропустил незнакомца в дом.

В самом доме гость ориентировался более уверенно, пройдя по длинному коридору, он вошел в большую комнату без окон, где на ковре сидел одетый в традиционную арабскую одежду Ахмед Мурсал. Он был без головного убора. Рядом с ним на ковре лежал пистолет, нарочито положенный таким образом, чтобы его видел любой входящий. Вошедший молча кивнул Мулу и уселся напротив. Почти полминуты длилась тишина, словно террорист изучал пришедшего, которого он знал много лет.

Затем разрешил:

— Говори.

— Он просил передать, что израильтяне сумели вычислить тебя в Голландии. Они прилетели в Баку за тобой и арестовали канадца, когда тот пытался улететь.

— Я знаю обо всем и без его подсказки, — усмехнулся Мул, — ничего нового ты мне не сообщил. Непонятно, зачем я плачу такие деньги?

— Это не все, — быстро сказал гость, — он просил сообщить, что за тобой идет по следу известный международный эксперт. Он сумел разгадать твой трюк с тройным обменом и хочет проверить, что делал твой друг в Москве.

Ахмед Мурсал нахмурился. Потом быстро спросил:

— Что еще он просил передать?

— Эксперт вылетает в Тегеран. Хочет проверить твои связи в Иране. Он предлагает тебе встретить его там.

— Как зовут эксперта?

— Он не назвал имени. Только кличку.

— Какая?

— Дронго. Он сказал, что, услышав это слово, ты все поймешь.

Ахмед Мурсал помрачнел. Потом легко поднялся. Это был высокий сильный мужчина с пронзительным взглядом, который бывает у больных или фанатичных людей. Гость поднялся следом за ним.

— Мы его встретим в Тегеране, — сказал Ахмед Мурсал. — Он нам не сумеет помешать.

— Меня просили передать, что он очень опасен, — предостерегающе сказал гость.

— Это мы проверим, — первый раз за все время разговора улыбнулся террорист. — И передай, что мы должны знать обо всем. И о Москве, и о Баку, и об этом визите в Иран. Хотя я уверен, что живым он все равно не останется.

Можешь идти. И попроси, чтобы нам дали подробное описание эксперта и адрес его жительства в Тегеране.

— До свидания, — гость чуть слышно вздохнул и быстро вышел из комнаты, словно намереваясь как можно быстрее покинуть негостеприимный дом. Оставшись один, террорист посмотрел на свой пистолет, словно опасаясь увидеть своего противника в проеме двери. Затем, тяжело вздохнув, потянулся за оружием. «Его нужно встретить в Тегеране», — подумал он.

 

Тегеран. 1 апреля 1997 года

Дронго летел в Тегеран самолетом иранской авиакомпании и уже при посадке почувствовал разницу между цивилизацией Азербайджана и соседнего государства. Женщины были в традиционных темных платках, называемых «чадра» и закрывавших все тело. Правда, иногда из-под темного платья выглядывала изящная ножка в дорогой французской или итальянской обуви, но, как правило, темная ткань скрывала всю фигуру, включая и ноги.

«Как странно, — думал Дронго, сидя в салоне бизнес-класса, — великая страна, с самой древней историей. Древнеперсидские государства существовали тогда, когда не было еще ни Франции, ни Великобритании, в Европе не было даже греческих государств, когда ее населяли еще ахейцы, а на месте великого Рима по территории Италии передвигались племена этрусков. Народ с такой древнейшей культурой, с таким наследием в конце двадцатого века считается средоточием мракобесия и фанатизма».

Дронго взглянул на дремавшего рядом соседа. Тот был небрит и без галстука, считавшегося неприемлемым атрибутом в одежде правоверного мусульманина.

«Почему, — подумал Дронго, — почему право народа жить так, как ему хочется, считается предосудительным? Ведь в Алжире состоялись выборы, на которых победили исламисты, но военные и светские власти совершили самый настоящий переворот, не допустив исламскую партию к управлению государством. То же самое произошло в Турции, где исламисты набрали больше всех голосов и некоторое время возглавляли правительство, но затем также под давлением военных вынуждены были уйти в оппозицию.

Почему Запад считает, что его ценности столь универсальны? Ведь во всех остальных случаях западные страны немедленно подняли бы шум по поводу нарушения прав человека и права народа на собственный выбор. Но в случае с исламистами считается, что любые действия против них заранее оправданы. Раньше было противостояние, когда любое противодействие коммунистической угрозе считалось оправданным. Кровавый режим подонка Пиночета, уничтожившего десятки тысяч собственных граждан, считался приемлемым для западного образа жизни, а либеральный режим „розового“ социалиста и гуманиста Сальвадора Альенде был слишком социалистическим?

В Африке и Латинской Америке каждая из великих стран, боровшихся за гегемонию во всем мире, шла на любые подлости, на поддержку любого кровавого режима, если режим провозглашал соответственно либо социалистические, либо капиталистические идеалы. Чтобы свергнуть МПЛА во главе с Агостиньо Нето, которых поддерживали в Анголе Советский Союз и Куба, американцы пошли на поддержку откровенного бандита Савимби. Чтобы убрать Патриса Лумумбу, поддержали даже бандитов и садистов, готовых убивать собственных соотечественников. Во всем мире действовал универсальный принцип, по которому „враг моего врага“ был „моим другом“. Наглядный пример воинствующего фарисейства демонстрировали Соединенные Штаты Америки, отказываясь признавать законными и демократическими режимы в Иране и Ливии, где выборы проходили пусть не в абсолютно демократической, но тем не менее в нормальной обстановке. А вместе с тем не только признавался кровавый режим афганских талибов, но им оказывалась и существенная помощь через Пакистан. Хотя справедливости ради нужно отметить, что фанатизм афганских талибов был куда страшнее пространных речей Муаммара Каддафи или откровений иранских духовных лидеров.

Во всем мире благодаря умелой пропаганде и уже устоявшемуся образу Иран выглядел как символ мракобесия и центр международного терроризма. Но при этом откровенно игнорировался тот факт, что во многих государствах, имевших с Вашингтоном и с крупнейшими европейскими державами дипломатические отношения, ежедневно погибало гораздо больше людей, чем в Иране или Ливии, где существовала относительная политическая стабильность».

Дронго еще раз посмотрел на сидевшего рядом соседа. Тот храпел, зажав в руках газету. Рядом лежал ноутбук, портативный компьютер, на котором бизнесмен работал перед тем, как задремать. К поясу был прикреплен мобильный телефон.

Спящий мог выглядеть вполне респектабельным западным бизнесменом, если бы не небритое лицо и отсутствие галстука.

«И чем им не нравятся эти галстуки? — недоуменно подумал Дронго. — Почему можно носить западные костюмы, рубашки и любую обувь, пользоваться всеми благами цивилизации, но столь ревностно относиться к галстуку? Неужели все дело именно в нем и с него начинается подрыв духовных ценностей?»

Бизнесмен пошевелился во сне, и Дронго посмотрел на сидевшую в другом ряду молодую женщину. Она была в чадре и тоже дремала. Ее голова скользнула вниз, и темный платок немного приоткрыл красивые волосы женщины. Она неожиданно проснулась и, испуганно оглянувшись по сторонам, поправила платок на голове.

Рейс продолжался.

Дронго нахмурился. Он вспомнил о своей миссии. Перед отъездом он связался с заместителем министра национальной безопасности, и тот пообещал передать в Тегеран официальное сообщение с просьбой принять Дронго для консультации по некоторым вопросам. Из Тегерана быстро пришел положительный ответ. В Иране вообще были благожелательно настроены к любым визитам из Баку, совершаемым именно в Тегеран. И очень настороженно относились к поездкам из Баку в Тебриз.

Об этой проблеме старались не говорить, чтобы не вызвать неудовольствия. Большая часть Азербайджана находилась не в составе бывшего Советского Союза, а в составе Ирана. Разделенный более ста пятидесяти лет назад, один народ долгое время жил по разные стороны Араза. В сороковые годы казалось, что историческая справедливость будет восстановлена. Советская Армия вошла на территорию Северного Ирана, и в Тебризе уже открыто работали эмиссары Баку. Но все кончилось крахом. Американцы пригрозили атомной войной, а Советский Союз все еще не был готов к подобному катаклизму. И тогда «вождь народов» отдал приказ вывести войска из Ирана. Тысячи революционеров-азербайджанцев, десятки лет мечтавших об объединении своей страны, были брошены в тюрьмы, тысячи других покинули свою Родину навсегда, перебравшись либо в Северный Азербайджан, либо в другие европейские страны.

По самым скромным подсчетам, в Южном Азербайджане жило в три раза больше азербайджанцев, чем в Северном. Но в мире упорно замалчивали эту проблему, обращая внимание лишь на разделенных немцев или корейцев. В обоих случаях это были яркие символы идеологического противостояния, тогда как Азербайджан был просто поделен в начале девятнадцатого века договором между Россией и Персией. Это, соответственно, была не столько идеологическая, сколько конкретно-национальная проблема одного народа. Но кого интересовала судьба народа в эпоху идеологического противостояния?

После обретения независимости Северным Азербайджаном ситуация резко изменилась. В Баку все чаще стали поговаривать об объединении народа, о братьях, живущих по другую сторону Араза. Соответственно в Тегеране на это реагировали с понятным неудовольствием. На протяжении последних десятилетий в Иране было запрещено преподавание на азербайджанском языке, не было открыто ни одной школы, не вышло ни одной газеты, а выступающие за некоторую автономию граждане Ирана азербайджанской национальности немедленно подвергались репрессиям, а зачастую и публичной казни. В отличие от распавшегося Советского Союза иранские лидеры отнюдь не собирались позволить разрушить собственную страну, отторгнув от нее почти треть государства, где проживало около сорока процентов ее населения.

Именно поэтому любые визиты из Баку в Тегеран рассматривались столь положительно, и, соответственно, любые визиты в главный город Южного Азербайджана — Тебриз, бывший на протяжении многих веков центром всего Азербайджана, — были крайне нежелательны. Несмотря на многократные просьбы и официальные демарши правительства Азербайджана и Министерства иностранных дел республики, официальный Тегеран не разрешал открывать консульство в Тебризе, опасаясь слишком тесных контактов между представителями Южного и Северного Азербайджана. Разумеется, Дронго знал все эти сложности и понимал, что его визит в Тегеран будет под пристальным контролем иранских спецслужб именно в силу специфики всех бакинских рейсов, когда прилетавшие из соседнего государства официальные представители и даже гости с полуофициальными запросами, как в случае с Дронго, должны были получать специальное разрешение на посещение северных районов страны.

Но разница между обычными визитерами и Дронго была в его несколько необычной миссии, которая должна была пройти только в Тегеране.

В аэропорту был довольно строгий таможенный и пограничный контроль.

Проверявший документы Дронго представитель пограничной службы строго взглянул на приехавшего.

— Вы раньше бывали в Иране?

— Да, конечно.

— У вас нет отметок в паспорте.

— Это новый паспорт, — улыбнулся Дронго.

— Сколько раз вы бывали в нашей стране?

— Не считал, но несколько раз бывал. Последний раз, когда я ехал в Кербелу через Иран.

Кербела, священный город для мусульман-шиитов, находился в Ираке, и только паломникам из Азербайджана и Дагестана разрешалось проезжать туда через Иран, чтобы совершить паломничество. В Кербеле находились могилы почитаемых у шиитов имама Али и его сына Хусейна. Совершивший паломничество считался каблеи, что было вторым духовным званием после совершения большого хаджа в Мекку.

Услышав про Кербелу, пограничник быстро вернул документы и пожелал счастливого пути.

На такси Дронго приехал в отель «Истиглалият» где разместился в просторном номере. Он не сомневался, что предоставленный ему номер прослушивается, в Тегеран приезжало не так много иностранцев, чтобы не иметь возможности установить достаточно строгий контроль. Иранцы справедливо опасались деятельности агентуры других государств, резко настроенных против их государства.

Приняв душ, Дронго позвонил по известному ему телефону.

— Здравствуйте, — сказал он по-турецки, — мне нужен господин Али Гадыр Тебризли.

— Кто говорит? — спросили по-фарсидски. В этой стране не поощрялись разговоры на турецком, столь схожем с азербайджанским, на котором говорило пол-Тегерана.

— Я не говорю по-фарсидски, — признался Дронго. На этот раз он не стал употреблять турецких слов, а перешел на азербайджанский, понятный местным жителям.

— Что вам нужно? — спросили его. В фарсидском и азербайджанском языках были некоторые похожие слова, однако лучше других в Тегеране мог бы почувствовать себя таджик, для которого не было бы сложностей с языком, как не бывало сложностей у приехавшего из Баку азербайджанца в Турции, или молдаванина из Кишинева в Бухаресте.

— Мне нужен господин Али Гадыр Тебризли.

Это был руководитель группы советников иранской разведки, знакомый Дронго еще по предыдущим визитам в Тегеран. Он пользовался большим влиянием в Тегеране, так как, кроме обычного университетского образования в Кембридже, окончил теологическую академию в Саудовской Аравии и специальные курсы в Лэнгли. Но все это было до семьдесят девятого года, после которого в Иране столь стремительно поменялись ориентиры и из прозападного шахского государства в стране возник исламский режим аятоллы Хомейни. К удивлению самих американцев, один из самых перспективных и самых толковых специалистов бывшей шахской охранки САВАК не только не был уволен из органов, не только не репрессирован, но и, наоборот, получил довольно значительную должность при новом режиме. Никто не мог даже предположить, что блестящий ученик Кембриджа и Лэнгли был талантливым двойным агентом и одновременно пересылал донесения в Париж, где находилась ставка аятоллы Хомейни. В семьдесят девятом году ему было сорок четыре. Сейчас, спустя восемнадцать лет, ему шестьдесят два, но он по-прежнему выглядел моложаво, только вместо привычно выбритого лица у него были коротко подстриженная, почти чеховская бородка и усы. Он сохранил привычку к европейской одежде, предпочитая мягкие вельветовые брюки и кашемировые пиджаки.

А вместо галстуков он завязывал по старой привычке разные платки и был скорее похож на стареющего франта с Английского бульвара в Ницце, чем на одного из руководителей иранской разведки.

— Он будет через два часа, — ответил недовольным голосом говоривший с Дронго незнакомец.

— Передайте ему привет от Дронго, — попросил он.

— От кого? — не понял его собеседник.

— Он догадается, — заверил его Дронго и положил трубку.

Он вышел на балкон. Весенний Тегеран был по-особенному красив. Несмотря на мрачные статьи иногда появляющиеся в западной прессе, город стремительно развивался, обновлялся, расширялся. Последствия изнурительной войны с Ираком иногда еще встречались в виде старых разрушенных домов, в которых никто не жил.

Но здесь шло довольно интенсивное строительство. Открывались офисы европейских компаний, представительства крупных западных, японских и азиатских фирм.

Отстающие в этом вопросе американцы не испытывали особого восторга по поводу сотрудничества своих европейских союзников с Ираном.

Справа от отеля велось строительство многоэтажного здания. Дронго обратил внимание на башенные краны с японской символикой. Он вернулся в номер, когда услышал телефонный звонок. Поднял трубку. Но не успел ничего сказать, так как в трубке послышались гудки. «Странно», — подумал Дронго. Он считал, что иранские спецслужбы могли бы работать и поаккуратнее. Взглянув на часы, он поспешил одеться, чтобы спуститься вниз, в ресторан.

В ресторане, разумеется, не подавали спиртного, алкоголь был строжайше запрещен во всех ресторанах города. Это, правда, не мешало многим местным жителям вволю предаваться пороку у себя дома, за закрытыми дверями.

Он обедал в одиночестве, не обращая внимания на двух молодых парней, скромно устроившихся за одним из соседних столиков. Дронго никогда не любил алкоголь, он не пил пива, почти не принимал крепких напитков, лишь иногда разрешая себе выпить стакан красного вина. Но за обедом он вдруг остро почувствовал, что запрет на алкоголь делает его особенно желанным. Закончив обедать, он расплатился с официантом и вышел из ресторана. Двое молодых людей вежливо проводили его до лифта. Он вошел в большую кабину, нажал на кнопку с цифрой «пять», когда в лифт ворвался еще один мощный тип с широкими квадратными плечами и мрачно о чем-то попросил. Увидев, что Дронго недоуменно пожимает плечами, он потянулся к кнопке с цифрой «шесть».

Двери закрылись, и кабина мягко пошла вверх. Внезапно лифт остановился.

Дронго недоуменно оглянулся и увидел, что его мрачный сосед держит в руках пистолет с уже навинченным на него глушителем. Лифт не двигался, а убийца стоял в трех метрах от него с пистолетом в руках. И спастись не было никакой возможности…

 

Москва. 1 апреля 1997 года

Полковник Арвар Мовсаев был не просто одним из лучших сотрудников Службы внешней разведки по восточным странам. Он был настоящим профессионалом, влюбленным в свою работу. Прилетев в Москву, он не стал терять времени и уже утром первого апреля отправился в Домодедово, чтобы постараться выяснить, зачем Натиг Кур прилетал в столицу на один день. Вместе с ним в Домодедово поехал подполковник Вячеслав Никитин, которому было поручено координировать свои поиски с работой Мовсаева.

В Домодедове их ждало разочарование. Никаких грузов Натиг Кур не оформлял и не отправлял. Его прохождение через границу было зафиксировано пограничной службой сразу после прилета самолета из Баку. После чего его след обрывался, На таможне он не предъявлял никаких дополнительных грузов, и ни один из таможенников, дежуривших в ту смену, не мог вспомнить, заполнял ли он декларацию при прохождении границы и какую именно сумму указывал. В случае, если он ввозил достаточно большую сумму, ее следовало вносить в декларацию, а при выезде он должен был сдать две декларации, въездную и выездную.

Никитин был почти полной копией Мовсаева. Такой же немногословный, неразговорчивый, замкнутый. Лишь внешне он отличался от полковника. Невысокого роста, худощавый, подтянутый, с немного размытыми чертами лица. К полудню оба офицера поняли, что в Домодедове им больше нечего делать. Автомобиль ждал их у въезда на территорию аэропорта, и они отправились в Шереметьево.

— Ищем иголку в стоге сена, — вздохнул Никитин, — принеси то, не знаю что, найди то, не знаю что. А если и в Шереметьеве не найдем никаких следов?

— Будем искать в городе, — мрачно ответил Мовсаев, — проверим все гостиницы. Он же где-то останавливался на ночь. Не мог же он провести ее в аэропорту. Возможно, кто-то и вспомнит его.

— А если нет?

— Не знаю, — честно признался Мовсаев, — знаю только, что он сюда приезжал и наверняка приезжал не просто так, раз понадобился столь срочный визит. Дронго предупреждал, что разгадка вполне может находиться в Шереметьеве.

Он помолчал, потом добавил:

— Времени у нас, судя по всему, совсем нет. Если это был Мул, то нельзя исключить и вариант замены. Почему ему не повторить в Москве то, что он сделал в Баку, чтобы окончательно сбить со следа МОССАД. Это вполне в его стиле.

— Мы затребовали его досье, — негромко сообщил Никитин, — очень опасный тип. В конце восьмидесятых имел контакты с представителями восточно-немецкой разведки. Жестокий, мстительный садист. Кого только мы тогда не поддерживали!

Мовсаев удивленно взглянул на подполковника. Потом сказал:

— Мы поддерживали не конкретного человека. Вы же знаете, как было раньше.

Никитин был моложе своего коллеги на несколько лет. И эти несколько лет приходились как раз на начало восьмидесятых, когда идеологическое противостояние достигло своего пика. Но он, не став спорить, согласно кивнул.

— Если не выясним ничего в Шереметьеве, нужно будет проверять по всему городу, — устало заметил Мовсаев.

— Да, — согласился Никитин, — я попрошу, чтобы нам выделили дополнительно несколько сотрудников.

В Шереметьево они приехали в два часа дня. В отличие от аэропорта Шереметьево-два, где всегда была неразбериха и скученность, вызванная огромным потоком пассажиров и грузов, в Шереметьево-один было несколько полегче, что объяснялось меньшим количеством международных рейсов.

Здесь поначалу тоже ничего не получалось. Сначала они проверили прохождение Натига Кура через таможенную службу. Но его декларации не были отмечены, а это значило, что он либо вообще не проходил отсюда границу, либо не привозил с собой крупной суммы валюты. Неожиданности начались, когда они стали проверять прохождение турецкого гражданина через границу. Выяснилось, что он проходил границу через комнату для официальных гостей, или депутатскую, как ее называли до сих пор. Поднявшиеся в зал для официальных делегаций, оба офицера поспешили найти начальника службы безопасности подполковника Тавроцкого, которому предъявили свои удостоверения.

— Девятнадцатого марта через «депутатскую» выехал в Баку турецкий гражданин Натиг Кур, — сказал Мовсаев, — через кого была заказана депутатская комната для турецкого гражданина и почему его отсюда пропустили?

— Я сейчас проверю, — ответил Тавроцкий, открывая журнал регистрации.

Он поднял данные за март.

— Так и есть, — произнес удовлетворенно, — турецкий гражданин Натиг Кур вылетел в Баку девятнадцатого марта. Он проходил вместе с неким Сабировым, для которого была подана заявка из посольства Азербайджана в России. У нас строгий контроль, — добавил он, посмотрев на офицеров.

— Кто такой Сабиров?

— Заместитель председателя Комитета деревообрабатывающей и лесной промышленности. По закону он считается заместителем министра, и на него прислали официальную заявку, указав, что гостей будет двое. Натиг Кур прошел вместе с ним на посадку.

— У них был груз? — быстро уточнил Никитин.

— Не знаю. Но это можно проверить через таможню, — ответил Тавроцкий, поднимая трубку. — Софья Аркадьевна, — попросил он, — проверьте, кто дежурил девятнадцатого марта в депутатской. Да, если можно — пришлите сюда. Сейчас пришлют, — сказал, положив трубку.

— Пассажиры, проходящие через депутатскую комнату, имеют досмотр? — уточнил Мовсаев.

— Да. Абсолютно все. У нас очень строгие правила безопасности. Все без исключения лица, проходящие к самолетам, досматриваются нашей службой безопасности.

— Исключения бывают?

— Нет. Только если летит президент страны или премьер. Но для них есть специальный аэропорт во Внукове.

— Это мы знаем. Значит, все люди, проходящие к самолету, подлежат досмотру. А их багаж?

— Я же сказал, мы не делаем никаких исключений.

— У заместителя председателя комитета мог быть дипломатический паспорт.

В этом случае вы его все равно будете досматривать?

— У нас инструкция, — нахмурился Тавроцкий, — никаких исключений. Даже послы, которые идут со своим багажом к самолету, подлежат досмотру.

— Это хорошо, — одобрительно кивнул Мовсаев.

В этот момент в комнату вошла миловидная светловолосая девушка в голубой форме. Это была сотрудница таможни, которая работала в депутатской комнате девятнадцатого марта.

— Добрый день, — поздоровался Мовсаев, — садитесь, пожалуйста.

Девушка испуганно кивнула и села на краешек стула.

— Как вас зовут? — спросил Мовсаев.

— Света, — нерешительно представилась девушка.

— Успокойтесь, — посоветовал полковник, — скажите. Света, это вы дежурили утром девятнадцатого марта в зале для официальных делегаций?

— Да, — кивнула девушка.

— Вы можете вспомнить, кто именно проходил через зал в это утро?

— У нас за смену бывает человек пятьдесят-сто, — нерешительно произнесла девушка. — Если бы вы сообщили мне рейс…

— На Баку, рейс Аэрофлота. Двое мужчин, из которых один был турецкий гражданин. Вы их досматривали?

— Нет, не помню. Но если у них были дипломатические паспорта, то мы не осматриваем багаж. Только служба безопасности.

— А у них были дипломатические паспорта?

— Я не знаю. Но у нас все записано.

— Вы можете проверить?

— Я сейчас позвоню, — пролепетала вконец испуганная девушка. Она была уверена, что допустила какую-то оплошность.

Мовсаев подвинул к ней телефон, и девушка быстро схватила трубку, словно в ней было ее спасение. Набрав несколько цифр, она попросила проверить данные за девятнадцатое марта, рейс на Баку.

Потом посмотрела на Мовсаева.

— Какой рейс? Отсюда вылетают самолеты двух авиакомпаний. Аэрофлот и «Трансаэро».

— Аэрофлот, — подсказал полковник. Девушка передала название компании и через несколько секунд кивнула.

— Да, — сказала она, — у одного был дипломатический паспорт. У Сабирова. А второй заполнял декларацию, как обычные пассажиры.

— Но его багаж все равно проверялся? — настаивал Мовсаев.

— Да, конечно. Но уже службой безопасности. Иначе их не пропускают на рейс.

— Больше вы ничего не можете вспомнить?

— Нет ничего, — произнесла девушка.

— Можете идти, — разрешил Мовсаев. Девушка медленно поднялась, взглянула на полковника, словно решая, что еще ей сказать, потом так же медленно кивнула и вышла из комнаты.

— Нам нужно искать в городе, — убежденно сказал Никитин.

— Видимо, да, — согласился Мовсаев, — ясно только одно: догадка Дронго подтвердилась. Натиг Кур действительно прилетел в Москву и улетел отсюда через один день. Но зачем он сюда прилетал?

И словно в ответ на его вопрос дверь чуть скрипнула. На пороге стояла та же девушка в голубой форме.

— У вас есть какие-то вопросы? — спросил Тавроцкий.

— Я вспомнила, — сказала она, робко входя в комнату, — у них было три ящика багажа. Мы хотели досмотреть, но Сабиров сказал, что это его багаж, и ящики пронесли в самолет без досмотра.

— Как это «без досмотра»? — нервно спросил Никитин. — Вы же сказали, что ничего без досмотра не проходит, — обратился он к Тавроцкому.

— Досмотр проходят только багаж и ручная кладь пассажиров, которые они берут с собой в самолет, — пояснил Тавроцкий, — и сами пассажиры. Но за багаж, который они сдают в багажное отделение самолета и не берут с собой, наша служба безопасности ответственности не несет.

— И таможня не досматривает? — уточнил Мовсаев.

— Нет, — объяснила девушка, — если багаж у владельца дипломатического паспорта, то мы его не досматриваем.

— Значит, багаж этих двоих пассажиров прошел в самолет без досмотра? — прикусил губу Никитин.

— Да, — кивнул Тавроцкий.

Мовсаев переглянулся с Никитиным. Очевидно, обоим пришла в голову одна и та же мысль. Получалось, что именно за этим багажом так срочно стремился в Москву Натиг Кур.

— Черт побери! — выругался Мовсаев. — Неужели мы опять опоздали?

 

Тегеран. 1 апреля 1997 года

Человек, который никогда не был на волосок от смерти, не сможет понять это ощущение последнего шага перед уходом в небытие. В этот момент испытываешь даже не страх, а какое-то оцепенение, словно последний шаг от тебя уже не зависит. И тебе все равно, в какую сторону будет сделан этот шаг. Находясь на разделительной линии между жизнью и смертью, трудно быть сознательным до конца.

И уж тем более делать резкие движения в большой кабине лифта, когда в трех метрах от тебя стоит профессиональный убийца.

Дронго иногда думал, что такое может случиться, но никогда не предполагал, что это случится именно в Тегеране, в одном из самых закрытых городов мира.

Убийце что-то мешало. Он медлил нажать на курок. Он словно чего-то ждал. Потом недоверчиво повертел головой, прислушиваясь к шуму. Дронго не понимал, почему он медлит. Он всматривался в жесткие черты небритого лица.

Неужели это последнее лицо, которое он видит в своей жизни? Убийца по-прежнему медлил. Он сжимал в руке пистолет и чего-то ждал. Дронго вдруг заметил, как чуть дрожит направленное на него оружие.

Нет, убийца не боялся стрелять. Вряд ли он испытывал скованность перед тем, как выстрелить. Тогда почему он медлит? Это не тот тип, который пугается вида крови. Тогда в чем дело? Лифт по-прежнему стоял. «Лифт», — догадался Дронго. Он не понимает, почему остановился лифт. И ждет, когда его пустят. Он боится остаться в лифте с убитым. Он думает о том, как выйти из этого лифта.

Убийца по-прежнему медлил. Дронго измерил расстояние до его пистолета.

Не получается. Кабина лифта слишком велика. Но ждать, когда тебя пристрелят, просто оскорбительно. Как только кабина лифта тронется, убийца выстрелит.

Договариваться с ним бесполезно. Он наверняка не знает европейских языков. Но нужно что-нибудь предпринять.

И в этот момент он услышал шум у себя за спиной. Он не мог обернуться, понимая, что на любое резкое движение убийца выстрелит, так напряжены его нервы. Он стоял, глядя в глаза своему убийце и продолжая слышать шум у себя за спиной. А вот у стоявшего напротив него убийцы, наоборот начали расширяться зрачки, словно он увидел за спиной Дронго нечто ужасное. Он быстро поднял пистолет, словно намереваясь выстрелить над плечом Дронго. Раздался негромкий щелчок, затем второй, какие бывают обычно при стрельбе из пистолета с глушителем, и Дронго словно почувствовал некий удар, настолько сильным было напряжение в кабине лифта. Но он не почувствовал боли. Наоборот, две пули вошли в его убийцу, прямо в грудь, и он растянулся в кабине лифта, выпустив из рук пистолет. На груди расплывались два темно-красных пятна. Его убийца дернулся и затих. Пистолет лежал рядом с ним, но наклоняться за оружием было бы верхом безрассудства. Дронго медленно обернулся, словно ожидая увидеть нечто невероятное.

Стараясь не дергаться, он повернулся всем телом к тем, кто так вовремя пришел ему на помощь. Двое молодых людей, которые обедали в ресторане за соседним столиком, стояли напротив кабины лифта с оружием в руках. Кабину остановили точно на третьем этаже. За их спинами блеснули очки в дорогой оправе Али Гадыра Тебризли. Он улыбался.

— Кажется, я остановил этот лифт вовремя, — весело сказал он.

— Да, — чужим голосом ответил Дронго. — Это самая приятная авария в моей жизни.

— Выходите, — поманил его Али Гадыр, — и благодарите Аллаха, что я успел вовремя.

— Тогда, наверное, вас в первую очередь, — пошутил Дронго и вышел из кабины, даже не взглянув на оставшегося там убийцу.

— Я думаю, нам лучше побеседовать где-нибудь в другом месте, — сказал Али Гадыр, не поясняя при этом, что речь идет вовсе не о номере самого Дронго.

Но тот его понял, кивнул.

Они пошли по коридору. Двое молодых людей быстро вошли в кабину лифта, чтобы обыскать убитого. Дронго все-таки обернулся.

— Как вы узнали? — спросил он.

— Я был уверен, что Ахмед Мурсал нанесет удар именно в Тегеране, — вздохнул Али Гадыр, — представляете, как радовались бы все, если бы вас убили прямо здесь? Тогда не оставалось бы никаких сомнений, что именно мы поддерживаем подлеца Мула и его безумцев.

Они были уже на втором этаже, дошли до небольшого холла, где не было посторонних. Али Гадыр показал Дронго на диван и уселся первым.

— Здесь нет микрофонов, — пошутил Дронго, усаживаясь напротив.

— Этого я не могу гарантировать, — очень серьезно ответил его собеседник.

— Вы действительно считаете, что убийцу послал Ахмед Мурсал?

— Я не предполагаю, я знаю. Мне передали сообщение нашей агентуры из Сирии. Он прилетел еще вчера ночью. Мои люди потеряли его сегодня утром и хорошо еще, что я, быстро приехав сюда, успел отключить лифт.

— Как он мог узнать? — мрачно поинтересовался Дронго. — Об этом не мог знать почти никто.

— Значит, кто-то знал. И этот кто-то сообщил Мулу в Сирию, а он прореагировал так быстро, как только мог, прислав сюда своего человека.

— И я должен поверить, что это не вы сообщили ему о моем визите в Тегеран?

— Должны, — вздохнул Али Гадыр, — вы ведь не дилетант, Дронго, и обязаны понимать, что мы никогда не сможем простить убийцу хаджи Карима. Мул психически ненормален. Он готов стрелять во врагов и в друзей.

— Поэтому я здесь, — вздохнул Дронго.

— Я понимаю, — спокойно сказал Али Гадыр, — и даже знаю, что вы сообщите о результатах нашей беседы в МОССАД. Это единственный случай, когда я молю Аллаха, чтобы он помог им остановить Мула.

— В Тель-Авиве считают, что убийство хаджи Карима было хорошо разыгранным спектаклем, а вы по-прежнему помогаете Ахмеду Мурсалу и вместе с ним готовите новую террористическую акцию.

— В кабине лифта мы тоже все разыграли? — нахмурился Али Гадыр. — Из-за ненависти к нам израильтяне готовы предположить все что угодно, свалив на нас любое преступление, любой террористический акт. Но, по моим сведениям, на этот раз Мул нанесет удар во Франции. А это нас беспокоит не меньше, чем МОССАД.

— Я могу узнать почему?

— Можете. Наше правительство подписало грандиозный контракт с французской компанией «Тотал». На несколько миллиардов долларов. После того, как мы свернули наши отношения с Германией и Великобританией, Франция стала нашим самым крупным партнером в Европе. Несмотря на все упреки американцев в том, что они сотрудничают с нашей страной. И если в этот момент во Франции произойдет новый террористический акт, который совершит проиранская группировка, контракт почти наверняка будет разорван. В лучшем случае заморожен на несколько лет. Теперь вы понимаете, как сильно мы не заинтересованы в успехах Мула? Я уже не говорю об убийстве хаджи Сеида Карима, одного из признанных лидеров шиитской общины Ливана. Такие вещи мы не прощаем. Как не прощают в МОССАД убийства их агентов.

— Не нужно говорить так, словно я на них работаю, — поморщился Дронго.

— Вы с ними сотрудничаете, это одно и то же, — рассудительно сказал Али Гадыр, разведя руками.

— Ахмед Мурсал несколько дней назад прилетал в Баку. Мы до сих пор не знаем, что именно он там делал.

— Мы тоже пока этого не знаем, хотя о его приезде мы слышали. И про громкий арест канадского гражданина тоже знаем. Наша агентура в Баку все проверяет, но пока мы не имеем подтвержденных фактов.

— Вы исключаете возможность сотрудничества ваших людей с Мулом?

— Абсолютно исключаю. О вашем приезде знали только три-четыре человека.

И раньше всех об этом узнал я. Надеюсь, меня вы не подозреваете?

— Тогда кто мог ему сообщить?

— Кто угодно. В Баку наверняка есть его осведомители. В том числе и среди официальных структур. Я уже не говорю про многочисленную агентуру российской разведки, которая довольно часто мешает нашим сотрудникам нормально работать. У Мула могли сохраниться его прежние связи с восточно-германской разведкой, а через них с Москвой. Такой вариант нельзя исключать.

— Бедный город, — вздохнул Дронго, — если только две разведки соседних государств имеют там столь развитую агентуру, то что говорить про других.

— Город шпионов, — засмеялся Али Гадыр, — так говорят сейчас повсюду в мире. Кроме нашей агентуры, там очень сильны позиции Москвы. Но уже сейчас в Баку действует мощная американская резидентура, английская, которая пытается восстановить позиции своей разведки на Среднем Востоке, французская, даже китайская. Я думаю, по концентрации сотрудников секретных служб Баку сейчас занимает безусловно первое место в мире. Не секрет, что многие разведки специально размещают там свои резидентуры и для работы против нас. А американцы обнаглели настолько, что, обосновавшись в Баку, уже пытаются вести электронную разведку против нас.

— Один день, — задумчиво сказал Дронго, — у террориста был в запасе один день, и он узнал о моем путешествии в Иран. Значит, ему сообщил кто-то из моего близкого окружения. Другой вариант просто исключен.

— Возможно, — согласился Али Гадыр, — но сейчас Мул в Сирии. И мы его ищем.

— Я вылечу в Дамаск через два дня, — решил Дронго, — но сначала узнаю, почему он приезжал в Баку. Ключ к разгадке этой тайны в Баку, я в этом убежден.

— Возможно. Если вам понадобится наша консультация, можете звонить сразу мне. Вот моя визитная карточка, — протянул свою карточку Али Гадыр.

— Спасибо. Я возвращусь завтра утром. Вообще-то, я думал пробыть у вас несколько дней, но сегодняшнее покушение сорвало все мои планы.

— Хорошо, что оно состоялось, — вдруг сказал Али Гадыр, — иначе вы бы слишком долго пытались установить истину.

— Подождите, — воскликнул пораженный своей догадкой Дронго, — вы сказали, что едва успели остановить лифт. А ведь он точно замер на третьем этаже. И ваши люди сразу стали стрелять. Значит, вы не теряли этого убийцу. Вы специально дали ему возможность войти в лифт, чтобы потом столь эффектно продемонстрировать свои возможности.

— У вас бурная фантазия, Дронго, — нахмурился Али Гадыр.

— А у вас странные методы работы. Ваши люди открыли стрельбу, как только увидели моего возможного убийцу. Они даже не предложили ему сдаться, хотя ему некуда было бежать из кабины лифта. Значит, вы сделали это нарочно.

— Вы знаете, о чем я очень жалею? — хмуро спросил Али Гадыр и сам ответил:

— Почему у такого толкового специалиста, как вы, нет тормоза на языке.

Неужели все нужно рассказывать? Вы могли бы и промолчать.

— Я буду считать это вашим советом, — печально ответил Дронго, — и вашим предостережением тоже.

 

Баку. 1 апреля 1997 года

Еще вчера его вызвали к министру национальной безопасности. В кабинете, кроме самого хозяина, сидел и его заместитель. Уже увидев их вдвоем, он догадался, о чем пойдет речь. Так и получилось. Министр начал разговор об этом чертовом канадце, которого нужно было депортировать в Германию.

— Проверьте все его связи, потрясите его хорошенько перед высылкой, — приказал министр, — самое главное, установите, что могло связывать этого турка-канадца с нашими местными жителями? Как он мог обменяться паспортом с Натигом Куро? И почему ваши сотрудники не смогли ничего выяснить, тогда как приехавший любитель сумел все распутать?

Он знал, что министр несколько преувеличивает. Во-первых, сотрудники самого Касумова не работали с задержанным канадским гражданином. А во-вторых, приехавший был далеко не любителем, а экспертом международного класса, известным аналитиком, о котором в Баку ходили легенды. Но возражать министру он не осмелился. Министр сам понял, что несколько увлекся. Он нахмурился и спросил у своего заместителя:

— Где этот гений сейчас?

— В Тегеране, пытается установить связи Ахмеда Мурсала с иранскими спецслужбами.

— И он надеется вернуться живым?

— По его мнению, иранские спецслужбы непричастны к деятельности Ахмеда Мурсала в Баку. Согласно данным, которые передали нам представители израильского посольства, Ахмед Мурсал совершил убийство известного шиитского лидера хаджи Карима. Если это правда, то в Иране сейчас настроены к нему не совсем дружелюбно. Он псих. Самый настоящий псих, — убежденно закончил заместитель министра.

— Если он псих, значит, плохой конспиратор, — резонно заметил министр.

— Но судя по обмену с тремя паспортами, он не псих, а изворотливый сукин сын. — Министр помолчал, потом добавил:

— Нужно выяснить его связи, где он останавливался в Баку, с кем ходил, гулял, жил, разговаривал. В общем, все.

— Натиг Кур вылетал в Москву на один день, — торопливо добавил заместитель министра. — Дронго считает, что он вполне мог привезти какие-то важные грузы или документы.

— Проверьте все версии, — согласился министр, — хотя этот Дронго строит из себя всезнайку. Лучше бы работал на наше министерство. Так он вместо этого еще израильтянам помогает, у которых и без того самая многочисленная агентура в мире.

— Он частный эксперт, — попытался объяснить заместитель министра.

— Для отвода глаз, — убежденно сказал министр, — наверняка работает на Москву или Тель-Авив.

— Я ему то же самое говорил.

— А он?

— Смеялся, шутил. Как будто это к нему не относится.

— Пусть смеется. Если у нас будет доказательство, что он работает в Баку, собирая материал для какой-нибудь разведки, мы его немедленно арестуем.

Касумов молча слушал разговор двух руководителей. Он знал, что в таких случаях лучше не встревать.

— Собери свою группу, — закончил министр, — поставь конкретные задачи.

Лично проверь аэропорт, там сходятся все концы. Свяжись с полицией, пусть потрясут проституток, покажите им фотографии Натига Кура и Анвера Махмуда. Оба турки, хотя один из них и канадский гражданин, а значит, могли увлечься девушками, работающими по вызову. Особенно блондинками, турки из-за них с ума сходят. Пусть полиция потрясет животами, проверит девушек.

— Сделаем, — кивнул Касумов.

— Покажите их фотографии во всех гостиницах, может, кто-нибудь и узнает, — махнул рукой министр, разрешая сотруднику выйти из кабинета. Когда они остались одни, он спросил у своего заместителя:

— Что ты думаешь насчет этого дела?

— Грязная история, — вздохнул тот, — нас всех втянули в это неприятное дело. И Москва здесь замешана, и Тель-Авив, и Тегеран. Пусть сами выясняют между собой отношения. Зачем нам вмешиваться?

— Мне вчера президент звонил, — зло сказал министр, — ему перевели статью из какой-то французской газеты. Наш город называют во всем мире городом шпионов. Если мы сейчас ничего не найдем, то вообще опозоримся. Брось все свои дела и занимайся этим проклятым турком-канадцем. И пусть Касумов допросит его прямо сегодня. А потом сразу отправьте его в Германию. Нечего ему у нас сидеть, мне уже два раза из-за него звонили из посольства Канады в Анкаре.

— Сделаем, — кивнул заместитель, — но он вряд ли расскажет нам что-нибудь новое. Судя по всему, тройной обмен понадобился именно для того, чтобы он ни при каких обстоятельствах не встретился с настоящим террористом. Мы до этого несколько раз проверяли. Он только один раз видел Натига Кура, да и тот приехал к нему в гостиницу всего на минуту, чтобы поменять паспорта. А кто менял паспорта в Голландии, он не знает. Но это точно не Ахмед Мурсал. Мы показывали его фотографии задержанному.

— Все равно допросите его еще раз. Может, перед отъездом он что-нибудь расскажет. И ищите второго турка. У него обязательно должны быть знакомые и друзья в городе. По сведениям пограничников, он неоднократно приезжал в Баку.

Ищите второго, — настойчиво повторил министр.

 

Тегеран. 2 апреля 1997 года

Он должен был вылететь днем второго апреля, и Али Гадыр, зная об этом, пригласил его на утренний хаш. Обычно хаш — это традиционно тяжелая восточная еда, подается на рассвете в холодное время года. Но в начале апреля по утрам в Тегеране все еще бывает достаточно холодно и вполне можно рассчитывать на такое блюдо, как восточный хаш, к тому же подаваемое дома, где можно немного обойти строгие запреты на алкоголь и запить тяжелую жирную еду некоторым количеством водки, без которой хаш просто немыслим.

Хаш готовится достаточно кропотливо. Закупаются коровьи ножки, которые тщательно очищаются, после чего загружаются в чан с водой. Обычно их перед этим рубят на куски и только затем ставят на огонь. Процесс варки обычно занимает весь вечер и всю ночь. К утру они развариваются настолько, что от них отходит мясо и сам бульон напоминает скорее жирную кашу, чем обычный суп. К столу хаш подается вместе с острыми восточными закусками, гранатом, лимонами и маринованными баклажанами. Разумеется, запивать столь тяжелую еду желательно некоторым количеством водки, которая обязательно присутствует на столе.

Эта традиционная восточная еда почти за столетие прошла удивительную метаморфозу. Вначале это была обычная еда очень бедных людей, погонщиков верблюдов, наемных работников — «амбалов» — и вообще неимущих. Незатейливость приготовления и использование в качестве основы обычно никому не нужных конечностей делали эту еду особенно дешевой и доступной. Но затем хаш полюбили и богатые люди, и постепенно утренний хаш превратился в целый ритуал со своими особенностями приготовления. Попадались и настоящие мастера своего дела, которые умудрялись приготовить особенно наваристый хаш. По мнению врачей, эта еда способствовала довольно быстрому заживлению переломанных конечностей. И, к слову сказать, надолго выводила из нормального ритма печень любого гурмана.

Али Гадыр пригласил его к себе домой в восемь часов утра, зная, что в два часа дня гость вылетает из Тегерана. В отель за Дронго приехала машина, и молчаливый водитель отвез его к двухэтажному собственному дому Али Гадыра Тебризли. У ворот встретил такой же молчаливый охранник, который проводил гостя в большую гостиную, где его уже ждал хозяин дома, одетый в светлые брюки и итальянский джемпер. На столе, кроме легких закусок, ничего не было. Заметив удивление Дронго, хозяин улыбнулся и разрешил привратнику удалиться. Лишь после этого он вкатил столик с многочисленными напитками, уточнив у Дронго, что он будет пить.

— Вообще-то я не очень большой любитель алкоголя, — проворчал гость, — но вы можете оставить «Абсолют» с перцем или российскую лимонную водку. У вас, я смотрю, большой выбор.

— А вы совсем неплохо разбираетесь в напитках, несмотря на трезвый образ жизни, — улыбнулся Али Гадыр, приглашая гостя к столу. — Можете не беспокоиться, — сказал он, — здесь микрофоны не установлены. Хотя ручаться все равно не могу.

— Ничего, — усмехнулся Дронго, — за столько лет я как-то привык к тому, что мои разговоры всегда интересуют посторонних людей. Когда меня не слушают, я даже чувствую себя неуютно, как актер без зрителей.

Хозяин коротко рассмеялся, приглашая присесть. Они сели друг против друга, и женщина внесла две глубокие тарелки с дымящейся едой. Такую густую и жирную пищу можно было есть только поданной с огня. В домах женщины обычно не закрывали лица темным покрывалом и вообще чувствовали себя гораздо увереннее, чем на улице. Общественная мораль и внутренняя резко контрастировали, и этот разрыв обещал когда-нибудь привести к взрыву.

Али Гадыр разлил водку в небольшие рюмки.

— Ваше здоровье, — пожелал он гостю и первым чуть отпил, поморщившись.

И лишь затем взялся за ложку. Ложки были серебряные, с гербом рода хозяина дома, принадлежавшего к известному южно-азербайджанскому клану.

— Вы сегодня уезжаете, — утвердительно сказал хозяин дома, начиная беседу.

— Если самолет поднимет меня после вашего хаша, — пошутил Дронго, — то я надеюсь улететь.

— Сколько лет я вас знаю, а вы все шутите, — вздохнул хозяин дома, — даже после вчерашнего.

— Вы считаете, что я должен сходить в мечеть и раздать там деньги за свое чудесное спасение? По-моему, я как раз сделал то, что должен был сделать — перед отъездом зашел поблагодарить своего спасителя.

— Не богохульствуйте, — попросил Али Гадыр — в конце концов, существование Аллаха это научно установленный факт.

— А я уже не спорю, — сказал Дронго, склоняясь над тарелкой. — Знаете, я ведь по натуре убежденный агностик. Но чем больше узнаю о строении Вселенной и самого человека, тем больше убеждаюсь в существовании неземной космической силы, способной формировать данные объекты и существа. Поверить в случайность почти невозможно.

— Тогда вы должны принять и нашу истину, — быстро вставил Али Гадыр. — Ведь мы строим исламское государство. И пытаемся доказать всему миру, что духовная власть может вполне сосуществовать со светской.

— Миру трудно принять вашу истину, — строго заметил Дронго и поднял рюмку, — за ваше здоровье.

Они и на этот раз не стали делать больше одного глотка, словно соревнуясь, кто меньше выпьет.

— Вообще-то странное ощущение, — признался Дронго, — спорить о построении теологического государства под звон рюмок.

— Хаш иначе есть нельзя, — добродушно заметил Али Гадыр, — и потом — это, возможно, мой единственный грех. Вы же знаете, что я учился в Англии, и там довольно быстро приобщился к крепким спиртным напиткам. И с трудом отвыкаю от этого своего порока. Но мы продолжим наш разговор. К сожалению, в мире сформировался несколько искаженный образ нашего государства. С ложной подачи американских и израильских средств массовой информации мы выглядим не лучшим образом.

— Согласитесь, что некоторые обвинения имеют под собой реальную почву, — проворчал Дронго. — Могу вас поздравить, у вас великолепный повар.

— Еще по одной тарелке, — добродушно предложил Али Гадыр и, поднявшись, подошел к одной из дверей, позвал женщину. Она появилась сразу, словно ждала с той стороны. Хозяин дома показал ей на тарелки, она, кивнув, поняла все без слов, забрала тарелки.

— А я никогда не говорил, что мы страна ангелов, — заметил Али Гадыр, возвращаясь к столу. — В условиях жесткого противостояния мы обязаны отстаивать свои интересы.

— Но вы их иногда отстаиваете слишком рьяно, — заметил Дронго. — Мир не готов к вашему варианту исламского государства. Феминизм, космополитизм, интеграция, либеральные воззрения, победившие в западном мире, не приемлют тех ценностей, которые вы пытаетесь навязать другим народам.

— Мы ничего не пытаемся навязать, — возразил Али Гадыр, — мы лишь хотим, чтобы нам не навязывались западные ценности, которые мы считаем аморальными.

— Вы не считаете, что это трудно объяснить людям, которые погибают от взрыва бомб, установленных террористами, которые финансируются на ваши деньги?

— Не нужно, — добродушно сказал Али Гадыр, — вы же прекрасно знаете, что палестинцам выплачивают гораздо большие деньги саудиты и иорданцы. Однако они считаются союзниками Америки, и все закрывают глаза на их деньги. А наши деньги вызывают возмущение только потому, что мы не готовы отдавать свою нефть и свою честь американцам.

— И тем не менее вы довольно активно поддерживаете свои группировки по всему Ближнему Востоку.

— А американцы не поддерживают своих союзников? Или когда они вызывают корабли своего флота к берегам Ливана и обстреливают поселки с мирными жителями, даже если среди них и встречаются террористы, — это акция гуманизма?

Или израильтяне, которые обстреливают Южный Ливан, тоже демонстрируют свою приверженность миру? Не нужно убеждать меня, Дронго, что мы хуже других. Мы такие, как все. И только защищаем свои ценности.

Женщина внесла еще две тарелки с дымящейся едой, поставив их перед собеседниками, молча вышла. Али Гадыр поднял свою рюмку.

— За нашу встречу, — сказал он и снова сделал один глоток. Дронго последовал его примеру. Лишь опустив рюмку, он пробормотал:

— Мир не готов признавать ваши ценности.

— Это проблема мира, а не наша.

— Но разве вы не видите, что уступаете в этом противостоянии?

Мусульманские университеты в Толедо, в Багдаде, в Каире, в Самарканде на протяжении столетий считались центрами духовной жизни всего мира. Медицина и философия, архитектура и строительство, астрономия и математика — все шло с Востока, это был подлинный ренессанс исламского мира. Вы же образованный человек, Али Гадыр. Лучше меня знаете мировую историю. Когда в Европе было глубокое средневековье, на Востоке творили величайшие гении человечества. В Европе еще не было столетней войны, когда творил Низами Гянджеви. Что произошло? Почему за последние сто-двести лет вы так сильно отстали? Можно сколько угодно ругать западную цивилизацию, но нельзя не признавать ее ошеломляющих успехов.

Али Гадыр сидел, наклонившись над тарелкой, продолжая сосредоточенно есть и слушать своего собеседника, не перебивая его.

— Вспомните сами, — продолжал Дронго, — все, чем мы сегодня пользуемся, есть западная цивилизация. Вы отказываетесь от галстуков, как от атрибутов западного образа жизни, а ездите на их машинах, пользуетесь их кондиционерами, факсами, телексами, телефонами. Потребляете электричество, пришедшее из этого чуждого вам мира. Летаете на их самолетах, используете их технологию, их разработки, смотрите их телевидение, хотя последнее вы уже успели запретить.

Впрочем, я думаю, ваши граждане все равно нарушают запрет. За последние сто лет вы не сумели внести ничего нового. Так почему вы столь яростно отказываетесь признавать ценности другого мира?

— Потому что они разрушают душу человека, — поднял наконец голову Али Гадыр, — потому что вместо философского осмысления своей жизни человек превращается в бессовестного потребителя, лишенного всякой нравственности, всякой морали. Или вы считаете приемлемым западный образ жизни? Без Аллаха в душе нельзя жить. Это я понял, еще когда учился в Великобритании. Или вы считаете, что голливудский ширпотреб нравственно возвышает людей? И если все обстоит так, как вы говорите, почему тогда во всем мире растет число людей, принимающих мусульманство? Почему во Франции, в Англии, в Германии, даже в сытой Америке число этих людей уже перевалило за миллионы и продолжает расти.

Чем им так не нравятся западные ценности? Неужели вы считаете, что только под влиянием нашей пропаганды они изменяют своему Богу?

— Бог един, — возразил Дронго, — ведь мусульмане почитают и Деву Марию, и Христа, и Моисея, и Абрама.

— Но мы не позволяем в наших мечетях изгаляться бессовестным художникам, каждый раз по-своему трактуя Бога. Вера должна быть абсолютной.

— И поэтому она часто иррациональна, — закончил Дронго, отодвигая тарелку. — Мир слишком рационален и прагматичен, чтобы принять подобный иррационализм.

— Потому что в мире существует сегодня только мнение Вашингтона. И еще нескольких европейских столиц, иногда имеющих собственное мнение. Все остальные страны не в счет, они давно вне игры. Я, конечно, не имею в виду Израиль, который посредством своей диаспоры умеет навязывать свое мнение всему миру, в том числе и всемогущему Вашингтону.

— Вы по-прежнему настроены непримиримо. А мне казалось, что вчера вы искренне хотели убедить меня в своем миролюбии.

— Я хотел убедить вас в том, что мы не собирались вас убивать. И Мул действует отнюдь не по нашим инструкциям. Если этот сукин сын сорвет нам контракт с французами, я даже не знаю, что может произойти. Для нас этот контракт очень важен, можно сказать, это самый важный контракт, который мы подписали за всю новую историю существования нашей республики. Я думаю, вы не удивитесь, если я сообщу вам, что, кроме французской компании «Тотал», в разработке примет участие и российская нефтяная компания «Лукойл».

— Не удивлюсь. Учитывая интерес Москвы к вашему региону и ваше тесное сотрудничество.

— И Париж, и Москва будут вынуждены свернуть свои отношения с нами, если Мул сумеет провести свою террористическую акцию. Поэтому мы готовы сотрудничать даже с таким дьяволом, как Израиль, лишь бы не допустить успеха Ахмеда Мурсала.

— Я могу так передать?

— Можете. Мы не будем иметь никаких контактов с израильтянами, но вам мы можем сообщить, что он полетел в Сирию. И, по нашим сведениям, довольно активно готовится к акции, которую почти наверняка проведет в Европе.

— И вы знаете, где именно? — подняв голову, Дронго посмотрел в глаза своему собеседнику.

— Во Франции, — тот положил ложку, немного подумал и добавил:

— Почти наверняка во Франции.

— Как я смогу держать связь с вашими людьми?

— Во Франции вы сможете позвонить в посольство и передать от меня привет. Там будут знать, кто говорит. Добавьте, что последний раз вы завтракали у меня в доме. Это будет сигнальная фраза.

— Договорились.

В комнату вошла женщина, выжидательно взглянувшая на хозяина дома.

— Может, третью тарелку? — добродушно спросил Али Гадыр.

— Спасибо, — засмеялся Дронго, — теперь только чай.

Они поднялись и прошли в другую комнату, где все уже было приготовлено для чая. Женщина внесла два небольших чайника и пиалы, поставив их перед мужчинами. Али Гадыр задумчиво поднял свою пиалу.

— Мы все видим, — сказал он, — все осознаем. Но наша вера во Всевышнего помогает нам преодолевать трудности. Мы не можем измениться. И нас нельзя заставить измениться. Скорее мы погибнем, но не примем чужие постулаты.

— Тем не менее новым президентом своей страны вы избрали известного либерала, — улыбнулся Дронго, — предпочитая его более строгому прагматику.

— Все-таки хотим доказать, что мы открыты новым веяниям, — в свою очередь усмехнулся Али Гадыр. — Вы ведь сами говорили, что мы слишком закрытое общество.

— Я передам наш разговор, — кивнул Дронго, поднимая пиалу с чаем, — но вы понимаете, что у другой стороны должны быть гарантии?

— Их нет, — твердо сказал Али Гадыр, — они просто должны в этот раз поверить нам, что мы не поддерживаем Ахмеда Мурсала и более того, готовы сделать все, чтобы провалить его акцию.

— Я вылечу в Баку на один-два дня. А оттуда полечу в Сирию.

— Поторопитесь, — посоветовал Али Гадыр, — иначе мы все можем опоздать.

Этот человек крайне опасен. Раньше он был опасен только для врагов, сегодня стал опасен и для своих друзей. Когда пес становится бешеным, его не может остановить и хозяин. Единственная гарантия безопасности пристрелить такую собаку. Я думаю, вы меня поняли, Дронго?

 

Баку. 2 апреля 1997 года

Касумов разослал своих сотрудников по городу, надеясь обнаружить следы столь часто посещающего Баку Натига Кура. К работе по обнаружению возможных мест проживания турка были привлечены десятки и сотни сотрудников полиции, но весь вчерашний день прошел без особых результатов. Днем второго апреля Эльдар Касумов с двумя сотрудниками поехал в международный аэропорт, чтобы проверить все на месте.

Он привык к обычной неразберихе в аэропорту. В любом международном аэропорту действуют обычно, как минимум, три-четыре службы, включая службу безопасности, полицию, пограничников, таможенную службу, не говоря уже о сотрудниках самого аэропорта. Как правило, все валят друг на друга и никто не хочет признаваться в собственных ошибках.

Но прохождение Натига Кура через границу было документально зафиксировано. Удалось установить, что он прилетел девятнадцатого марта вместе с заместителем председателя Комитета лесной и деревообрабатывающей промышленности Сабировым. Оба пассажира вышли через депутатскую комнату, куда был доставлен их багаж. Но никто из таможенников не мог вспомнить, сколько чемоданов или ящиков груза было у приехавших.

Касумов принял решение отправиться к Сабирову на работу. Позвонив предварительно и условившись о встрече, он выехал в город. Сабиров оказался невысоким полнолицым мужчиной лет пятидесяти. Приняв Касумова в своем кабинете, он был удивлен и сильно встревожен неожиданным визитом сотрудника Министерства национальной безопасности. И не скрывал своего замешательства. Он приказал секретарю принести чай и не пускать к нему никого из посетителей.

— Чем вызван такой интерес именно ко мне? — беспокойно спросил Сабиров.

— Вы были недавно в Москве? — уточнил Касумов.

— Был. Вылетал по делам комитета. А почему это вас так интересует?

— Вы прилетели из Москвы девятнадцатого марта рейсом «Трансаэро»?

— Нет, — ответил удивленный Сабиров, — я прилетел рейсом Аэрофлота, который выполняется рано утром.

— По нашим сведениям, с вами летел турецкий гражданин Натиг Кур, с которым вы вместе проходили депутатские комнаты в Москве и в Баку.

— Правильно. Со мной летел именно он. Касумов достал фотографию Натига Кура, полученную от пограничников.

— Это был он?

— Да, конечно. Мы действительно вместе летели из Москвы, ну и что?

— Вы его давно знаете?

— Я его вообще не знаю.

— Тогда почему вы его взяли с собой?

— Я его не брал, — развел пухлыми ручками Сабиров, — мне позвонил мой родственник, проживающий в Баку, и попросил помочь его знакомому турку приехать в Баку. Он рассказал мне, что этот турок давно не был в Баку и мечтал увидеть наш город. Естественно, я согласился и мы встретились с этим турком уже восемнадцатого в депутатской. Мы посидели немного в буфете. До этого я его ни разу не видел. Потом прилетели в Баку. Вот и все. Больше я его не видел. Его кто-то встречал, какой-то молодой человек.

— У него был большой багаж?

— Да, три ящика. Я еще удивился, но он объяснил, что это документы о нашей азербайджанской эмиграции, которые он собирал в Европе и хочет теперь переправить в Баку и подарить местному музею. Я даже немного растрогался.

Обычно они бывают такими меркантильными, а здесь попался благородный человек.

— Как зовут вашего знакомого, который попросил за Натига Кура? — быстро уточнил Касумов.

— Я бы не хотел подводить человека, — уклонился от ответа Сабиров, — он пожилой человек, живет в Нардаране. Не нужно его беспокоить.

— Вас обманули, — устало пояснил Касумов, — этот турок на самом деле вылетел из Баку вечером восемнадцатого марта. А уже утром прилетел обратно с вами. Допускаю, что человек, который просил за него, мог об этом не знать, но вам я обязан сообщить, что этот турок раз пять приезжал до этого в Баку. Вы нужны были ему только для того, чтобы провести его багаж через депутатскую комнату.

— Какой подлец, — всплеснул руками Сабиров, — а мне он так понравился.

Тогда при чем тут мой родственник? Вы ведь сами говорите, что он мог не знать.

— Именно это мы и хотим проверить, — строго сказал Касумов.

— Он… понимаете, это родственник моей жены. Точнее, ее дядя. Он живет в Нардаране, очень уважаемый человек.

— Он живет один?

— Нет. У него пятеро детей.

— Когда вы с ним последний раз говорили?

— Как раз сразу после приезда. Он меня благодарил за турка.

— А потом вы с ним виделись?

— Нет, — чуть подумав, ответил Сабиров, — кажется, нет. Он даже обещал прийти к нам после Навруз-Байрама и не пришел. Действительно, нет.

— У него есть телефон?

— Да, конечно.

— Позвоните ему, — строго потребовал Касумов.

Сабиров испуганно взглянул на опасного гостя и быстро подвинул к себе телефон. Потом шепотом спросил:

— Вы думаете, они его убили? А как же его дети?

— Позовите его к телефону, — потребовал Касумов, теряя терпение.

Сабиров достал платок, вытер лоб. На другом конце кто-то взял трубку.

— Парвиз, здравствуй, — быстро сказал Сабиров. — Как у вас дела?

— Все хорошо, — весело ответил молодой парень, — вы давно к нам не заезжали.

— У вас все нормально?

— Да, все хорошо. Только папа…

— Что «папа»? — От испуга Сабиров даже зажмурился.

— Ничего, у него давление небольшое, врача вчера вызывали. Он сейчас дома, позвать его к телефону?

— Конечно, позови, — радостно сказал Сабиров и торжествующе посмотрел на Касумова:

— С ним все в порядке, — сообщил он и, не удержавшись, язвительно спросил:

— Может, вы все-таки ошиблись?

— Позовите его к телефону, — потребовал Касумов.

— Алло, — громко сказал Сабиров, — здравствуйте, Нияз-муэллим. Как ваше здоровье?

— Спасибо, неплохо. Как у тебя дела?

— Ничего, все в порядке.

— Ты извини, я обещал к вам приехать, но не сумел. У меня давление все время скачет. Врачи говорят, что от погоды.

— Может быть, — вежливо согласился Сабиров. — Нияз-муэллим, здесь один человек хочет с вами поговорить. Я сейчас ему трубку передам.

— Здравствуйте, Нияз-муэллим, — взял трубку Эльдар Касумов, — я из службы аэропорта, мы проверяем всех приехавших иностранцев. Я хотел у вас узнать: вы давно знаете Натига Кура?

— Кого? — не понял или не расслышал его собеседник.

— Турецкого гражданина Натига Кура, который прилетел девятнадцатого марта вместе с вашим родственником Сабировым и за которого вы просили, сказав, что он много лет не был в Баку.

— Какой Натиг Кур? — все еще не понимал его собеседник. Касумов взглянул на Сабирова, но тот был внешне спокоен.

— Дайте мне трубку, — попросил он и, взяв шубку, громко спросил:

— Нияз-муэллим, вы разве не помните, как звонили мне в Москву?

— Конечно, помню, — подтвердил тот.

— И просили за турка, который давно не был в Баку, — высоким голосом произнес Сабиров.

— Вспомнил, — уверенно сказал Нияз-муэллим, — действительно просил.

Только я забыл, что его звали Натиг Кур.

— Он вспомнил, — удовлетворенно сказал Сабиров, передавая трубку Касумову. Тот быстро взял трубку.

— Откуда вы его знаете? — прокричал он — слышимость была плохой.

— Меня сосед попросил. Акрам-киши. Сказал, что его друг завтра возвращается вместе с моим родственником.

— А откуда он знал, что ваш родственник летит именно Аэрофлотом и девятнадцатого марта?

— Этого я не знаю.

— Он ваш сосед?

— Да, живет недалеко от нас, в Нардаране. Это был небольшой дачный поселок в пригороде Баку.

— Мы сейчас к вам приедем, — решил Касумов, — скажите свой адрес.

Его собеседник назвал адрес, все еще не понимая, почему какой-то турецкий гость вызвал такую панику, что даже приехали к его родственнику. Он немного забеспокоился, что своей просьбой подвел мужа своей племянницы, занимающего такой большой пост.

— Он сделал что-нибудь плохое? — спросил Нияз-муэллим, и не было ясно, кого именно он имеет в виду, самого родственника или его гостя.

Но Касумов не стал уточнять.

— Мы сейчас приедем, — прокричал он в трубку, — вы никуда не уходите, ждите нас. Он положил трубку и кивнул Сабирову.

— Поедете с нами, — тоном, не терпящим возражений, приказал он. — Мы должны распутать дело до конца.

— Я должен предупредить председателя комитета, — пояснил Сабиров. — Через полчаса у нас совещание.

— Предупредите, — кивнул Касумов, — объясните ему, что речь идет о национальной безопасности.

— Да-да, конечно, — торопливо кивнул Сабиров.

В закавказских и среднеазиатских республиках, где черный «нал» всегда превалировал над законными доходами, традиционно почитались представители всех правоохранительных органов, силовых структур. Разговор с председателем занял гораздо больше времени, чем требовалось для простого объяснения причин своего отсутствия. Встревоженный председатель довольно долго выяснял, куда собираются увезти его заместителя и не связан ли неожиданный визит сотрудника Министерства национальной безопасности с непосредственной работой Сабирова. Лишь получив заверения от самого Касумова, что отъезд Сабирова никак не связан с его служебной деятельностью, председатель комитета несколько успокоился и даже поинтересовался, когда его заместитель вернется на работу…

Они выехали в Нардаран на двух автомобилях.

В машине Сабирова сидели сам Касумов и его свидетель. Дорога к морю заняла не так много времени, хотя была не очень хорошей, особенно последняя часть в самом поселке заставила их автомобили попрыгать на ухабах. Если в самом Баку еще как-то поддерживался порядок на дорогах, иногда ремонтировали, то пригороды представляли собой ужасное зрелище, до которого городским властям, казалось, не было никакого дела.

У дома Нияз-муэллима их уже ждал его старший сын, который провел гостей в дом. Сам хозяин встретил их на пороге, пригласил пообедать. Во дворе уже разожгли мангал и начали готовить шампуры, насаживая мясо. К азербайджанскому шашлыку традиционно подавались поджаренные на огне помидоры и чуть высохшие от сильного огня баклажаны с корочкой, в которые вкладывался кусочек жира барана.

Сам шашлык обычно готовился не из свежего мяса, а из так называемой бастурмы, когда мясо барана нарезали на мелкие кусочки и, смешав с луком, солью, перцем, чесноком и уксусом, мариновали один день, для придания мясу изысканной нежности.

Но Касумов отказался от угощения, попросив поскорее провести их к дому соседа. Он знал, что отказываться невежливо, и поэтому твердо пообещал, вернувшись от соседа, остаться на обед. Нияз-муэллим понимающе кивнул. В конце концов, мясо все равно будет готово через полчаса, а за это время … — Пойдемте, — предложил он своим гостям, — Акрам-киши будет очень рад встретить нас в своем доме. Мы как раз пригласим его к себе. Может, мне послать к нему своего сына?

— Нет-нет, — возразил Касумов, — давайте лучше пойдем к нему сами. Это очень далеко от вашего дома?

— Нет, минут пять, — улыбнулся Нияз, показывая в сторону моря, — старик живет совсем один. Он будет рад гостям.

Они вышли из дома и направились к морю. За Касумовым пошли два его сотрудника. Нияз-муэллим беспокойно оглянулся, увидев, какой процессией они движутся к дому соседа.

— Что-нибудь случилось? — спросил он у Сабирова.

— Нет, — успокоил его родственник, — они хотят выяснить насчет этого турка.

— Понятно, — улыбнулся Нияз-муэллим, — у каждого своя работа.

Они дошли до старого дома, открыли калитку, вошли во двор.

— Акрам, — крикнул громко Нияз, — принимай гостей.

— У него нет собаки? — удивился Эльдар Касумов.

— Есть, — кивнул Нияз, — но ее почему-то не слышно. У него очень хорошая, собака.

Он подошел к будке, посмотрел по сторонам, прошел дальше к сараю. За сараем был большой каменный бассейн. Нияз-муэллим недоуменно остановился и осторожно открыл дверь в сарай. Внутри громко жужжали большие черные мухи. Он вгляделся, сделал шаг и остановился, пораженный. На полу лежала собака. Ее поза и высунутый язык свидетельствовали о смерти животного, происшедшей достаточно давно. Над ее уже разлагающимся телом летали неприятные мухи. Касумов заглянул в сарай и бросился к дому.

Дверь была заперта на ключ. Его сотрудники выломали ее и первыми ворвались в дом. Касумов вошел следом. За ним осторожно последовали Нияз-муэллим и Сабиров. Теперь уже не оставалось никаких сомнений. В доме стоял специфический запах. На полу лежал Акрам-киши, нелепо подвернув под себя руку.

Один из сотрудников наклонился над ним. Потом поднял голову.

— Кажется, он умер несколько дней назад, — сказал он.

— Его убили, — кивнул Эльдар.

— Как убили? — испугался Нияз-муэллим.

— Как и его собаку, — пояснил Касумов, наклоняясь над убитым, — скорее всего, отравили. Сильный, неприятный запах. Вызывайте экспертов, — приказал он одному из своих людей, — и сообщите в прокуратуру.

Внезапно Сабиров с криком выбежал из дома. Его стошнило, и он стоял во дворе, дрожа всем телом. Нияз-муэллим растерянно вышел следом. Третьим из дома показался Эльдар Касумов.

— Кто его мог убить? — тревожно спросил Нияз-муэллим. — У него не было врагов. Это был такой хороший человек.

— Тот, кто попросил его об этом турке, чтобы вы предложили своему родственнику провести его через депутатскую, — хмуро пояснил Касумов. — Видимо, он знал просившего лично и тот решил не оставлять свидетелей.

— Люди совсем озверели, — печально сказал Нияз-муэллим. — Разве можно убивать человека за такой пустяк? Разве они не боятся Аллаха?

— Наверное, нет, — пожал плечами Эльдар, — это не те люди, которых может мучить совесть. Вспомните еще раз, может, он говорил вам, кто именно его просил за этого турка, чтобы вы предложили своему родственнику ему помочь.

— Нет, не говорил. Он знал, что мой родственник едет в Москву. Я ему об этом рассказывал. Иногда он отправлял с ним посылки для дочери. Она живет в Москве. И в этот раз он просил передать посылку для дочери. Он обычно посылал для внуков фрукты или свежую зелень.

— Когда это было?

— Не помню. Числа десятого или двенадцатого, когда он выезжал в Москву, — Нияз-муэллим показал на своего родственника, который все еще не пришел в себя.

— А потом он пришел к вам и попросил за турка?

— Да. Хотя нет. Сначала он спросил, когда возвращается мой родственник в Баку и я ему сказал, что девятнадцатого. Брат моей жены тоже в Москве, и мы узнали обо всем от него.

— И вы рассказали об этом своему соседу?

— Кажется, да. Но он знал точно, какого числа будет обратный рейс.

Да-да, он точно знал, я ему говорил. Несчастный человек, так страшно умер. Как его дочь будет переживать, — вздохнул Нияз-муэллим.

— Когда он вас попросил сказать своему родственнику, чтобы тот помог турку?

— Кажется, семнадцатого или восемнадцатого. Я точно не помню. Но я попросил сына из города позвонить в Москву и все передать. Сын позвонил и передал. Но он ничего не знает, — торопливо добавил на всякий случай Нияз-муэллим, — он передал все, что я его просил.

— Понятно, — вздохнул Касумов, доставая записную книжку, — дайте мне номера телефонов и адреса в Москве дочери погибшего и брата вашей жены.

 

Баку. 3 апреля 1997 года

Прилетев в Баку, Дронго позвонил в израильское посольство. Павел ждал его звонка и попросил его приехать. Дронго понимал, почему его бывший однокурсник настаивает на частых встречах именно в посольстве. Нельзя было исключить возможности прослушивания их беседы как со стороны азербайджанских властей, так и со стороны иранской разведки, которая держала под пристальным контролем все, что было связано с посольствами Израиля и США. В свою очередь местные резидентуры ЦРУ и МОССАД в Баку самым серьезным образом занимались иранским посольством, а заодно и контролировали работу друг друга. Кроме того, нельзя было исключать возможность прослушивания их беседы и со стороны самой мощной резидентуры в Баку — представителей российской разведки, которая имела самую разветвленную сеть агентов по всему Азербайджану. Даже южные соседи Азербайджана — иранцы, даже богатые американцы, даже вездесущие представители МОССАД и дотошные англичане не имели такой бескорыстной и мощной агентуры, как российская разведка. При этом в Баку было немало и людей влияния Москвы, на которых всегда можно было рассчитывать в сложных условиях.

Израильские спецслужбы традиционно старались не доверять собственных секретов никому, даже своим самым близким союзникам, за которыми они на всякий случай тоже следили. Поэтому Дронго не удивился предложению Гурвича и приехал в посольство, заметив, что наблюдение за ним все-таки установили. По манере наблюдения, по характерным методам агентов он понял, что это работа агентов азербайджанской службы безопасности. Это была удивительная смесь традиционных приемов бывшей советской контрразведки, помноженных на некоторые новаторские приемы турецких специалистов. Таков был и стиль работы многих правоохранительных органов Азербайджана, где специалисты старой школы уживались с новыми сотрудниками, проходившими практику в западных спецшколах.

В посольстве Гурвич принял его не один. В Баку снова прилетел генерал Райский, решивший лично встретиться с Дронго. Именно этим визитом было вызвано столь повышенное внимание к самому Дронго со стороны других спецслужб. Посла в этот раз при разговоре не было, они беседовали втроем. Дронго подробно рассказал о своем визите в Иран, пересказал разговор с Али Гадыром Тебризли.

После чего наступило молчание. Генерал Райский тяжело вздохнул и спросил:

— Вы верите в искренность Тегерана?

— Я не думаю, что у них есть основания нас обманывать.

— А если все это хорошо продуманная игра? И покушение в лифте, когда они так быстро остановили кабину, сумев предотвратить убийство. И столь эффектное появление Али Гадыра? Вам не кажется, что это может быть игра иранской разведки?

— Нет, не кажется. Лифт остановился до того, как убийца достал свое оружие. Я видел его лицо. Он явно колебался. Таким хорошим актером он не мог быть. И потом, его действительно пристрелили. Это была не игра, генерал.

— Все правильно. Но вы не подумали, что в саму игру мог быть вставлен и этот несчастный, которому действительно поручили вас убить, и который не ожидал, что ему помешают. Вполне возможно, что его пистолет был заряжен холостыми патронами, а его убрали только потому, что он мог невольно стать нежелательным свидетелем.

— Не получается, — упрямо возразил Дронго, — я знаю Али Гадыра достаточно давно. И он знает меня. Первое, что я должен был подумать после этого покушения, это сделать вывод о том, что подобную имитацию убийства подстроили сами иранцы. Но именно поэтому они не стали бы действовать столь примитивно. Они могли бы разыграть нечто гораздо более серьезное. И если они действительно хотели помешать расследованию, то достаточно было меня вывести из строя, причинив не очень тяжелое ранение, с таким расчетом, чтобы я мог вернуться в Баку, рассказать вам обо всем и не принимать больше участия в расследовании. И наконец, главное. Если это игра Тегерана, то почему Али Гадыр сообщил мне о том, что террорист находится сейчас в Сирии. Это был мой собственный вывод, который я сделал в Баку. А он его подтвердил. Если они начали игру, то почему сообщают мне местонахождение Мула, тем более зная, что я могу сообщить об этом вам. И наконец, слова Али Гадыра о «контракте века» между французской нефтяной компанией «Тотал», российским «лукойлом» и иранской нефтяной компанией. Я ведь могу проверить все эти данные. И вы можете проверить…

— Это правда, — кивнул генерал Райский, ничего проверять не нужно.

Один из наших отделов уже давно занимается этой проблемой. Иранцы действительно готовы начать сотрудничество с французами и россиянами и такой контракт не выдумка вашего собеседника.

— Вы только подтверждаете мои наблюдения и немного опровергаете собственные предположения. Последнее, на что я хочу обратить ваше внимание, — это слова моего иранского собеседника о готовящемся террористическом акте во Франции. Боюсь, что и к этим словам вы должны отнестись со всей серьезностью.

Они подтверждены и вашими агентурными данными о том, что Ахмед Мурсал собирает по всему миру террористов со знанием европейских языков.

— Не знаю, — наконец сказал Райский, — в ваших словах, возможно, есть рациональное зерно. Но вы меня все равно не убедили.

— Привычка, генерал, — очень серьезно произнес Дронго, — вы традиционно недоверчиво относитесь к иранцам. Согласитесь, что разведчик не может мыслить стереотипами.

— Я не нуждаюсь в ваших советах, — зло отрезал Райский, — я не имею права вам верить. И не хочу вам верить.

— Но почему? — не понял Дронго.

— Очень просто. Убийца ждал вас в первый день вашего приезда в Иран. В первый день. Значит, он был послан заранее. А это значит, что Ахмед Мурсал узнал о вашем визите до того, как вы полетели в Иран. Понимаете, почему я не могу в это поверить?

Дронго кивнул. Странно, что он не учел и этого важного фактора. Но, с другой стороны, о его визите в Иран знали не только в МОССАД.

— Я об этом подумал, — задумчиво произнес он, — но, кроме вас, о моем визите могли знать еще достаточно много людей.

— Не получается, — хмуро возразил Райский, — все равно не получается. В МОССАД о вашем визите знали только несколько человек. Еще несколько человек знали об этом и в российской разведке. Вчера в Баку убит один из самых важных свидетелей. Тот самый, который попросил провести через депутатскую комнату Натига Кура. Российская разведка установила, что через российскую границу проходил другой человек, очевидно, настоящий Натиг Кур, который, приехав в Баку, поменял свои документы с террористом.

— Это точные сведения? — повернулся к Гурвичу Дронго, поняв, что тот сообщил об этом своему начальству.

— Точные. Вчера сообщили из Министерства национальной безопасности.

— По официальным каналам?

— Да. Расследование ведет Эльдар Касумов. — Вы понимаете, что происходит, Дронго? — повысил голос Райский. — Получается, что в обоих случаях нас опередили. А это уже не просто террорист, пусть даже самый опасный, который прячется от нас по всему миру. Речь идет о худшем, о предательстве. Кто-то сообщил Мулу о вашем визите в Тегеран, кто-то успел сообщить о ваших выводах насчет тройного обмена паспортов. Кто-то сыграл на опережение, и я не обязан верить, что все это дело рук одного Мула. У него просто нет таких возможностей и таких людей. За его спиной должна стоять мощная организация. И такой организацией может быть только иранская разведка.

— Неужели вам не надоело жить постоянно в условиях войны? — вдруг спросил Дронго. — Неужели вам не надоела постоянная ненависть? Ну постарайтесь хотя бы иногда отказываться от привычных шаблонов. Не могут иранцы играть такими вещами, как религия. Просто не могут. Они не смогли бы имитировать смерть хаджи Карима. Для них, как истинных мусульман, каждый совершивший хадж считается хаджи, а тем более хаджи Карим. Его полное имя Хаджи Сеид Карим, а это значит, что он происходит из рода Мухаммеда — пророка мусульман. Он был одним из лидеров шиитской общины Ливана, и иранцы не простят его убийство Ахмеду Мурсалу. Свои ценности есть у каждого народа, если не хотите их принимать, то хотя бы научитесь их уважать.

— Если в Иерусалиме произойдет новый взрыв или где-нибудь снова захватят наших граждан, кто будет виноват? — гневно спросил Райский. — Ваши теологические рассуждения не подходят под наш конкретный пример. Наше государство с самого дня своего рождения живет во враждебном окружении. Нас ненавидят и боятся. И я не имею права сидеть здесь с вами и рассуждать о причинах этой ненависти. У меня конкретная задача — найти террориста, разыскать самого опасного негодяя, который когда-либо боролся против нас. Я не имею права на ошибку. Я не должен верить в его гениальность или в ваши схоластические рассуждения. Если он успевает повсюду, если устраивает тройной обмен, привозит непонятные грузы из Москвы, посылает убийцу к вам еще до того, как вы полетите в Тегеран, устраняет единственного свидетеля в Баку, то я обязан предположить, что за его спиной стоит мощная организация. И эта организация борется против нас.

Он замолчал и отвернулся, давая понять, что спор исчерпан.

— Я свяжусь с Касумовым и постараюсь узнать, что там случилось, — примирительно предложил Дронго.

— Извините, — буркнул Райский, — просто эти постоянные взрывы в Иерусалиме стали нашей страшной бедой. Каждый раз мы с ужасом ждем сообщений, кто еще погиб из наших родственников в этом кровавом кошмаре.

— Я понимаю, — кивнул Дронго.

— Конечно, вы не обязаны меня выслушивать, тем более со мной соглашаться, — продолжал генерал, — и ваши выводы я приму к сведению. Но и вы примите к сведению мои сомнения.

— Возможно, истина находится где-то посередине, — предположил Дронго.

Гурвич, видя, что оба собеседника несколько выдохлись, счел за благо вмешаться, постаравшись немного сблизить позиции сторон.

— По последним сообщениям, террорист действительно находится в Сирии, — негромко сообщил он.

— Нужно полететь в Сирию, — быстро сказал Дронго, — но до этого постараться выяснить, что произошло с главным свидетелем и кто его мог так быстро убрать. Боюсь, что у Мула были свои люди в городе.

— Не уверен, — снова вмешался Райский, — но надеюсь, вы не собираетесь искать убийцу? Этим уже занимаются Министерство национальной безопасности и местная прокуратура. Я не уверен, что у вас есть время и возможности заниматься расследованием.

— Ничего, — улыбнулся Дронго, — у меня есть знакомый, который может помочь следователям. Я собираюсь его попросить.

— Надеюсь, вы не собираетесь никому рассказывать о нашем разговоре? — спросил генерал.

— Нет. Я же сказал, что у меня есть надежный человек, пожалуй, единственный в мире, которому я могу доверять больше, чем самому себе.

— Никогда в это не поверю, — скептически сказал Райский, — вы ведь профессионал и знаете, что в нашем деле никому нельзя доверять. Это абсолютная норма в нашей профессии.

— За исключением одного случая. Это мой отец, генерал. Надеюсь, вы не будете возражать, если я попрошу его немного помочь мне?

 

Сен-Тропе. Порт Гримо. Вилла «Помм де Пимм». 4 апреля 1997 года

Он прилетел в Ниццу несколько дней назад. На Лазурном берегу единственный крупный международный аэропорт был в Ницце; даже в Монако, формально самостоятельном государстве, не было своего аэропорта, и туда летали только вертолеты, ходили поезда, но в основном туристы приезжали на своих автомобилях.

Поверить в слова Армана Эрреры было невозможно. Но действительность превзошла все его ожидания. Он получил еще одну пачку денег. Правда, не сразу пятьдесят тысяч, как обещал Эррера, но ему выдали двадцать тысяч долларов наличными. Вернее, сначала в Севилье Эррера дал ему первые десять тысяч, а уже затем здесь, в Сен-Тропе, вторую пачку. К большому сожалению Уэйвелла, деньги ему перевели лишь целевым переводом, указав, что они могут быть израсходованы только в качестве оплаты за виллу «Помм де Пимм». Что ему и пришлось сделать.

Когда он подписывал документы, у него дрожали руки и он не представлял себе виллы, за которую можно заплатить такие деньги. Но когда приехал на виллу, расположенную в порту Гримо, в десяти километрах от Сен-Максима, в пятидесяти метрах от дороги на побережье, ведущей в Сен-Тропе, он понял, что вилла несомненно стоит таких огромных денег.

Майкл Уэйвелл впервые в жизни осознал, что такое счастье. И как выглядит настоящая роскошь. На огромной вилле было четыре большие спальные комнаты, каждая со своей ванной и с двумя большими широкими кроватями. Две спальные комнаты находились на втором этаже, а две другие на третьем, куда вела широкая лестница. Огромная гостиная имела свой отдельный бар со стойкой, высокими креслами, приспособленными для стойки бара, и холодильной установкой.

В левой части гостиной находился угловой холл для любителей смотреть телевизор или просто погреться у камина. К гостиной примыкала довольно большая и великолепно оснащенная всем необходимым кухня. Из кухни и гостиной можно было попасть на верхнюю террасу, которая нависала над садом. Внизу был большой бассейн с искусственным подогревом. Сад вокруг виллы простирался до самого моря, и почти на трех тысячах квадратных метров росли всевозможные плодовые деревья в этом раю. Еще ниже находилось искусственно созданное озеро с беседкой. На первом этаже виллы, куда можно было попасть, лишь обогнув дом, находились две комнаты и кухня консьержа, который жил там со своей семьей.

Уэйвелл внес деньги за виллу и целый день ходил по комнатам, наслаждаясь роскошью. В дом можно было попасть через парадный вход, который вел в холл и в еще одну, пятую ванную комнату для гостей. Только из холла можно было попасть в гостиную. Для особо ленивых из бассейна была устроена лестница прямо на верхнюю террасу, откуда также можно было попасть в гостиную.

Майкл подумал, что это слишком много для его измученной души. Еще два дня он беспробудно пьянствовал на вилле, заказав по телефону шампанское «Дом Периньон» и лучший французский коньяк, какой только могли доставить сюда из Сен-Максима. И только четвертого апреля, проспавшись, решил, что непростительно глупо проводит время. И отправился в Сен-Максим, чтобы найти подружку для совместного проживания. Условия, которые поставил Эррера, были фантастическими.

Нужно всего лишь наслаждаться проживанием на вилле и ждать неведомых гостей от Эрреры. Он успел подружиться с консьержем, невероятно тупым и ограниченным мсье Эриком. Мсье Эрика отличала редкая медлительность в принятии решений и полное отсутствие здравой житейской смекалки. Любой вопрос, который иногда возникал у Майкла Уэйвелла, вызывал у консьержа мучительные раздумья, словно он решал самую сложную задачу в жизни. И даже в первую ночь, когда Майкл выехал на такси в Сен-Максим за покупками, а потом, проехав свой поворот, забыл указать водителю на порт Гримо и позвонил по телефону консьержу, чтобы уточнить дорогу, это вызвало у Эрика замешательство, он в течение двадцати минут пытался сообразить, как объяснить таксисту, где именно находится поворот на виллу.

Но даже такой тип не мог испортить общего праздника, и Майкл Уэйвелл поднялся четвертого апреля днем с твердым намерением найти себе подружку. В конце концов это было даже обидно — иметь в своем распоряжении такой огромный дом, такой бассейн, такой сад и пользоваться всем в одиночку, словно он был по-прежнему болен гепатитом либо еще какой-нибудь заразной болезнью.

Под домом был гараж на два автомобиля, где мсье Эрик держал свой джип и куда Майкл Уэйвелл ставил взятый в аренду темно-голубой четырехдверный «БМВ».

Правда, разгоняться на трассе было невозможно. Дорога между Сен-Тропе и Сен-Максимом всегда была забита автомобилями и велосипедистами, спешащими в оба курортных города. В Сен-Тропе находились виллы самых известных политических деятелей, звезд эстрады, мастеров спорта. Одними из самых известных владельцев собственных поместий на побережье были Брижит Бардо и Роже Вадим. Вместе с тем в Сен-Тропе на причале стояли, выстроившись, как на параде, самые роскошные яхты, которые Уэйвелл видел когда-либо в своей жизни. Каждая яхта была самим совершенством, словно ее изготовители соревновались с другими в отделке, в нестандартности исполнения.

Он приехал на своем «БМВ» в Сен-Тропе часов в пять вечера и с сожалением обнаружил, что его собственная машина жалко смотрится на фоне роскошных открытых «Мерседесов» и «Феррари», «Ягуаров» и «Крайслеров». Правда, открытие сезона еще не состоялось и на побережье не было еще так много яхт и автомобилей, как здесь обычно бывает летом, но даже апрельским вечеров Майкл Уэйвелл понял, что он чужой на этом празднике миллионеров. Однако подобное обстоятельство могло смутить кого угодно, но только не его. Он оставил автомобиль на стоянке у почты и стал прогуливаться по улицам, бесцеремонно оглядывая местных красоток. Очень скоро он сообразил, что все местные красавицы либо уже отдали свои сердца приезжим туристам, либо уехали отсюда искать счастья в другое место. Кроме того, соревноваться с местными знаменитостями было невозможно. На пляже запросто мог появиться известный режиссер или актер, из-за которого молодые девушки впадали в экстаз.

Покрутившись по городу, он с огорчением понял, что в этом курортном месте нужно быть либо очень известным, либо очень богатым человеком, чтобы на тебя обратили внимание. Поужинав в местном ресторане, он махнул рукой на аристократический Сен-Тропе и, вернувшись к почте, забрался в автомобиль, решив уехать в Тулон. Однако совсем недалеко от почты, буквально за поворотом, располагался ночной клуб, и он решил в последний раз попытать счастья в этом заведении.

Здесь было все, как полагается. Масса девушек, готовых откликнуться на любое предложение, и не меньшая масса парней, также готовых оказывать свои услуги кому угодно, от стареющих мужчин до молодых экзальтированных дамочек. В этот ночной клуб приезжали девушки, работающие в расположенных по всему побережью кемпингах, отелях, мотелях, ресторанах, пиццериях, магазинах, туристических бюро. Здесь можно было отдохнуть по-настоящему, и Майкл Уэйвелл с удовольствием потрогал карман, где было заготовлено несколько тысяч французских франков.

На следующее утро он проснулся в одной из своих спальных комнат с неприятным вкусом во рту. Он выглянул в окно. Разбитый «БМВ» стоял у озера. В бассейне с веселыми криками плескались сразу три девушки. Они были абсолютно голыми, и это понравилось ему больше всего. Правда, затем он увидел среди кустов еще и одного молодого человека, который лежал под скамейкой и, судя по всему, еще не пришел в себя после вчерашней попойки. Майкл ошалело посмотрел на разбитый «БМВ», нахмурился, затем перевел взгляд на купающихся девушек, улыбнулся и услышал, как звонит телефон. Он пошел поднимать трубку.

— Майкл, — услышал он разъяренный голос Эрреры, — где ты пропадал, черт тебя подери? Мы же договаривались, что все ночи ты будешь дома.

— Я и был дома, — пробормотал Майкл, тяжело икнув.

— Врешь, — разозлился еще больше Эррера, — я тебе звонил до пяти утра, тебя не было на вилле. Твой консьерж сказал, что ты вернулся под утро.

— Он меня просто не видел, — попытался оправдаться Уэйвелл.

— В общем так, — зло перебил его Эррера, — первое и последнее предупреждение. Если еще раз ты не будешь ночевать дома, можешь считать наш контракт расторгнутым. И выгони с виллы всех посторонних. Это в твоих интересах.

«Сукин сын», — зло подумал о своем консьерже Уэйвелл, но вслух не решился высказываться. Примирительным голосом произнес:

— Ты не беспокойся, я все понял. Просто я немного увлекся в Сен-Тропе.

— Увлекайся на вилле. И выгони всех девчонок старайся не привлекать к себе внимания. Если ты за себя не ручаешься, лучше уезжай с виллы прямо сейчас.

Так будет лучше и для тебя, и для меня.

— Нет, нет, — испуганно возразил Уэйвелл, из головы которого уже выветрился алкоголь, — я все понял. Можешь мне не объяснять. Я сейчас всех выгоню.

Эррера бросил трубку. Уэйвелл, тяжело вздохнув, положил трубку на рычаг. Потом, подумав немного, сделал кукиш и показал его телефону. Услышав радостные крики купающихся, он обернулся.

— Искупаюсь, а потом всех выгоню, — сказал он себе. — А если понравится какая-нибудь из них, оставлю ее на вилле. Пусть купается вместе со мной.

Он уже забыл об угрозе своего старого знакомого, не подозревая, что еще пожалеет о том, что не обратил внимания на предостережение Армана Эрреры.

 

Баку. 4 апреля 1997 года

Рано утром в дверь позвонили. Он проснулся, посмотрел на часы, с неудовольствием отметив, что в такое время он не просыпается. На часах было пятнадцать минут десятого. Он обычно вставал не раньше одиннадцати, привыкнув за долгие годы своей независимой работы никуда не спешить. Его ночные бдения, когда он размышлял над очередной разгадкой трудного задания или просто наслаждался очередной книгой, обычно заканчиялись в четыре, в пять часов утра.

Он привык к такому обычному для «совы» графику и редко нарушал его. Именно поэтому он взглянул на часы, вздохнул и выбрался из постели, чтобы одеться. В дверь позвонили второй раз. Он успел набросить рубашку, быстро надел брюки и поспешил к двери. Даже в спешке он не забывал о том, что нельзя стоять перед железной дверью или перед глазком. Нужно было встать чуть правее от двери, чтобы увидеть тех, кто звонит в дверь. Японский глазок был сконструирован именно таким образом.

Он узнал звонившего. Это был Эльдар Касумов, с которым они уже однажды вместе работали. Даже после этого он не сразу открыл дверь. Еще раз осторожно посмотрел в глазок и спросил:

— Кто там?

— Это я, Эльдар, — ответил стоявший на лестничной клетке.

Тембр голоса был нормальным, гость вел себя спокойно, и Дронго наконец открыл дверь. Он всегда подсознательно помнил знаменитую поговорку французов:

«Предают только свои».

— Доброе утро, — приветливо поздоровался Касумов.

— Входи, — посторонился Дронго, пропуская гостя в квартиру.

«Странно», — вдруг подумал он. Гость был младше него на год-два-три, не больше, они были примерно одного возраста, но пришедший упорно называл Дронго на «вы», а он обращался к нему на «ты», словно действительно был старше на много лет. «А может, это действительно так, — с испугом подумал он, — может, действительно я намного старше? Я видел за свою жизнь столько мерзостей и столько разных судеб, я путешествовал по стольким местам и встречался со столькими людьми. Может, поэтому иногда кажется, что я живу уже больше века.

Концентрация жизни такова, что с каждой новой историей я как бы проживаю одну жизнь. И в каждой из этих жизней бывают свои герои, свои женщины, свои предатели…» Женщины… как все глупо получается именно с ними. И дело даже не в погибшей Натали Брэй. С тех пор прошло столько лет, что уже сам ее образ стал постепенно стираться из памяти. Она погибла в Австрии, в венском аэропорту, успев заслонить его своим телом. Иногда ночью он успевал оттолкнуть ее и даже однажды успел сжать в объятиях, перед тем как проснуться, но проснувшись, обнаружил совсем другую женщину в своей постели. Это было так страшно и больно, он даже застонал от неожиданности. В его жизни было еще несколько женщин, некоторые были с ним достаточно близки, но не было того единственного пьянящего чувства, которое было с Натали. Возможно, в этом виноват он сам, ставший со временем беспощадным циником, обратив внутренний гнев на самого себя.

Иногда его посещали сомнения. Возможно, он был не прав, выбрав для себя именно такую трудную жизнь. Можно было заняться чем-нибудь другим, выбрав менее опасную профессию. Можно было устроить свою собственную судьбу немного лучше, сделав жизнь разумной и более комфортной. Можно было избежать этих невозможных усилий, этих встреч, этих потерь. Можно было сделать все по-другому. Но разве только сам человек определяет свою судьбу? Может быть, сама Судьба вмешивается в жизнь человека?

— Вы спали? — спросил Эльдар, оторвав его от мрачных мыслей.

— Нет-нет, — торопливо кивнул он, — проходи в комнату, я уже проснулся.

Несмотря на свой возраст, Касумов был уже начальником отдела и, Дронго знал, одним из самых перспективных офицеров в Министерстве национальной безопасности.

— Ты что будешь пить? — спросил он. — Чай или кофе?

— Чай, — улыбнулся Эльдар, — может, мы лучше сядем сразу на кухне?

Заодно вы и позавтракаете.

— Ты упрямо говоришь мне «вы», как будто я старше тебя на много лет, — ворчливо заметил Дронго.

— Вы опытнее, — дипломатично нашелся Эльдар, проходя на кухню.

По утрам Дронго обычно не завтракал. Он выпивал чашку чая, закусывая двумя или тремя сухими печеньями. Включив электрочайник, он сел за стол напротив своего гостя.

— У вас неприятности, — сказал, глядя на Эльдара.

— Да, — кивнул тот, — два дня назад в Нардаране мы обнаружили труп единственного свидетеля. Мне сказали, что вы улетели в Иран, и я не мог вас найти. А вчера несколько раз к вам звонил, но телефон не отвечал.

— Только не нужно меня обманывать, — улыбнулся Дронго, — ваши сотрудники следили за мной до самых дверей израильского посольства. И ты наверняка знал, что я находился там полдня, а потом поехал к своим родителям.

Поэтому ты решил сегодня приехать так рано, чтобы застать меня дома. Верно?

— Верно, — засмеялся Эльдар, — вы заметили «наружку»?

— Конечно, заметил. Где вы их набираете? Плохо обученные советские агенты с бесцеремонными манерами турецких полицейских.

— 'Здорово, — снова рассмеялся гость, — точно сказано.

Вода закипела, чайник выключился, и Дронго, достав пакетики чая, разлил воду в две чашки, выложил на столик конфеты и печенье, протянул одну чашку гостю. И предложил:

— Теперь рассказывай все по порядку.

— Мне поручили провести расследование, — начал Касумов, — в процессе проверки нам довольно быстро удалось выяснить, что турецкий гражданин Натиг Кур прилетел с неким Сабировым из Москвы, вместе с ним прошел через зал для официальных делегаций, таким образом его багаж избежал досмотра таможенников.

Нам удалось установить, что Сабиров работает заместителем председателя Комитета лесной и деревообрабатывающей промышленности. Мы довольно быстро узнали, что его попросил о помощи турецкому гражданину его родственник Нияз Байрамов, живущий в Нардаране. Второго апреля я сам поехал к нему. Он рассказал, что его попросил сосед, некий Акрам Велиев. Когда мы попытались найти этого соседа, обнаружилось, что он мертв. Экспертиза дала заключение, что он отравлен. Во дворе нашли собаку, отравленную цианидом, как и хозяин. Очевидно, яд положили в пищу. Сейчас мы проверяем самого Байрамова и всех соседей. Но у первого, судя по всему, железное алиби. Он все эти дни болел, не выходил из дома. К тому же есть свидетели, слышавшие, как сосед просил за своего турецкого родственника.

— А другие соседи?

— Никто ничего не слышал. Патологоанатомическая экспертиза установила, что Велиев был отравлен за сутки до того, как мы его обнаружили.

— То есть первого апреля?

— Да. Или в ночь на первое, так будет точнее.

— Труп собаки вскрывали?

— Конечно. Точно установлено, что яд в обоих случаях сработал почти мгновенно.

— Убийца был из местных, — задумчиво сказал Дронго, — в Нардаране собаки так просто не подпустят к себе чужого.

— В том-то все и дело, — кивнул Касумов, — это мне тоже показалось странным. Мы проверяем уже два дня всех соседей, но пока ни одного подозрительного. Да и вообще невозможно, чтобы кто-то из соседей решился на такое. Они ведь там живут десятилетиями, все друг друга с детства знают.

— Сегодня пятница, значит, убийство состоялось в ночь на вторник, — просчитал Дронго, — в ночь на первое. А первого апреля у нас был вторник.

Получается, что убийца имеет возможность ночью отлучаться из дома. Наверняка не семейный, иначе жена не стала бы ему разрешать подобные отлучки. И кто-то из близких к покойному людей, ведь собака ночью не залаяла и сам хозяин впустил к себе своего убийцу. У него родственники остались?

— Дочь живет в Москве. Обычно у них в Нардаране большие семьи, по пять-шесть детей, а то и больше, но у Велиева была одна дочь. Говорят, что у него болела жена, не могла больше рожать. После отъезда дочери в Москву и смерти жены он остался один. У него есть сестра и брат. Сейчас проверяем их семьи, но пока ничего конкретного.

— У них семьи большие?

— У сестры четверо детей, у брата — пятеро. Дети уже взрослые, у некоторых семьи. Конечно, мы в первую очередь начали проверять его племянников и племянниц. Но, я уверен, что напрасно мы все это затеяли. В бакинских селах очень дорожат семейными традициями семьи. И вряд ли сын брата решится на убийство своего дяди. Хотя сейчас многие ориентиры потеряны, встречаются и такие ублюдки.

— Замужние молодые женщины в семьях есть?

Мы сверяли уже. У сестры Велиева два зятя. Один работает в прокуратуре, другой в какой-то творческой организации.

— Убийца использовал яд, — напомнил Дронго. Он должен был быть уверен, что яд обязательно сработает. Судя по тому, что использовал его, он был уверен в его эффективности. Убийца точно сильный человек, потому что смерть наступила почти сразу. И это значит, он видел, как умирает его жертва. Откуда он взял его? Подумай сам, ему ведь легче было разбить голову старика бутылкой. А он придумал такой экзотический способ, как травля ядом. И тем более собаку.

Подожди, подожди. А что если он сначала убил собаку, проверив эффективность яда, а потом хозяина? Такой вариант возможен?

— Вполне, — кивнул Касумов, заинтересованно следивший за рассуждениями Дронго.

— Ты свой чай пей, уже остыл, — добродушно заметил Дронго, — Велиев где-нибудь работал?

— Нет, он на пенсии.

— Какие-нибудь интересы? Может, у него были друзья?

— Проверяем. Пока ничего нет.

— Убийца наверняка бывал в доме, — твердо произнес Дронго, — это не мог быть посторонний человек. Ищите среди друзей, знакомых, знакомых родственников.

Может, у него были какие-нибудь интересы?

— Рыбу ловил, — пожал плечами Касумов, — но там половина поселка рыбу ловит. Нет, никаких зацепок нет.

— А как с Москвой. Там проверяли?

— Вчера послали запрос в Москву. Но пока проверят, пройдет столько времени. Дочь Велиева сегодня уже прилетит в Баку, завтра состоятся похороны старика. Она прилетит с мужем, и мы ее допросим сразу после похорон. У нас есть в Москве еще одна зацепка. Там живет брат жены Нияза Байрамова. Судя по рассказам соседей, он занимается чем-то не очень законным. Думаем на следующей неделе командировать туда своего сотрудника. Если, конечно, сумеем выбить командировку.

— Это будет долго, — возразил Дронго, — дайте мне адрес, я проверю по своим каналам. Не беспокойся, я не собираюсь посылать к нему частных детективов. Можно будет составить официальный запрос в Службу внешней разведки России.

— Нет, — торопливо сказал Касумов, чуть покраснев, — если еще в МВД или ФСБ, то мы можем послать запрос, а к ним нельзя. Вы ведь сами понимаете, что это разведка чужого государства. Mы не можем иметь с ними ничего общего.

— Да, — немного напряженным голосом заметил Дронго, — как это я не подумал об этом? Они ведь действительно чужие. И страна чужая. И вообще Москва — столица другого государства.

— Извините, я не хотел вас обидеть.

— Да нет. При чем тут я? Просто сама ситуация, при которой Москва стала столицей чужого, а зачастую и очень чужого государства, кажется мне чудовищно нелепой. Как и Киев, Ташкент или Таллин.

— Чтобы выйти на контакты со Службой внешней разведки, я должен получить согласие у министра или его заместителя, — твердо произнес Касумов.

— Все верно. Поэтому ты лучше дай мне адрес родственника Байрамова, а я проверю по своим каналам. Я ведь не обязан отчитываться, кого именно попрошу проверить данные.

— Но я не могу давать адрес даже вам, — улыбнулся Касумов.

— Будем считать, что я узнал его случайно. Такое возможно. Пойми, у нас нет времени. Совсем нет времени. Мы обязаны точно выяснить, кто и почему убил Акрама Велиева. Но еще больше я хочу знать ответ на другой вопрос: от кого убийца получил приказ на устранение Велиева. У меня не так много времени, Эльдар, чтобы ждать, пока вы пошлете своего человека в Москву.

— Я вас понимаю.

— У меня есть в запасе два дня. В воскресенье утром я должен буду улетать, — сказал Дронго, внимательно наблюдая за реакцией собеседника. Тот не стал скрывать своего огорчения.

— Давайте сделаем так, — предложил Дронго, — доеду в Нардаран и все посмотрю на месте. Встретимся с тобой там в четыре часа дня. И заодно ты привезешь туда все материалы дела, какие у вас есть. Мы посмотрим их прямо в машине.

— Мы? — удивленно сказал Касумов. — Вы сказали, мы?

— Я чисто машинально, — улыбнулся Дронго, — просто в это время я повезу отца на дачу. Вот я и решил совместить приятное с полезным, пусть он подышит морским воздухом, пока мы будем осматривать дом Велиева. Надеюсь, ты не станешь возражать?

— Нет, конечно, — развел руками Касумов.

 

Баку. 4 апреля 1997 года

В этот день он решил пообедать дома, чтобы сразу после полудня отправиться в Нардаран. Он сидел за столом напротив отца и слушал его неторопливую речь, стараясь не думать о предстоящей поездке в Нардаран. Отец заметил его рассеянный взгляд и, оборвав свою речь на полуслове, спросил:

— У тебя были неприятности?

— Кажется, да.

— Кажется или были?

— Боюсь, что все неприятности еще впереди, — честно признался сын.

— Тогда давай по порядку, — нахмурился отец, — и постарайся ничего не упускать.

— Может, после обеда? — улыбнулся сын.

— Давай прямо сейчас, — предложил отец, — обед мы уже почти закончили, а ты, судя по всему, торопишься. Сейчас уже третий час дня, и если ты приехал к нам обедать, то действительно произошло нечто серьезное.

— Почему?

— Ты же не встаешь раньше одиннадцати. Но, судя по твоему невыспавшемуся лицу, сегодня поднялся достаточно рано. Я знаю, как ты не любишь вставать рано, мама всегда не могла тебя разбудить утром в школу. И если ты после этого не завалился спать у себя дома, а приехал обедать к нам, значит, произошло нечто весьма серьезное.

— Всегда поражался твоему мышлению, — пробормотал сын, — все правильно.

Кажется, мне нужен твой совет.

— И не смотри на часы, — добавил отец, — если у тебя нет времени, приедешь вечером и все расскажешь.

— Нет, — возразил Дронго, — мне лучше рассказать прямо сейчас, иначе потом я не смогу решиться.

В течение следующих двадцати минут он подробно рассказал о своих приключениях в Иране и о событиях в Баку, опустив лишь подробности покушения на него в Тегеране, упомянул только о том, что был задержан его возможный убийца.

Отец слушал внимательно, не перебивая. Одним из его главных достоинств было умение слушать. Как у настоящего профессионала, оно пришло к нему с годами, и он в течение почти полувека учился слушать людей, пытаясь понять их боль и надежду.

Когда рассказ был окончен, Дронго снова посмотрел на часы. Около трех часов дня. Минут через двадцать им нужно выезжать.

— В чем именно должна выражаться моя помощь, — тяжело спросил отец, — ты хочешь, чтобы я расследовал это убийство в Нардаране?

— Да, конечно. Я послезавтра улетаю в Сирию. Самолет один раз в неделю, и я не могу ждать еще семь дней, которых у меня может не быть. А я совсем не уверен, что, как Эркюль Пуаро или Шерлок Холмс, смогу найти убийцу за оставшееся время.

— Я никогда не верил в частных детективов, — поморщился отец, — может, потому что сейчас не девятнадцатый век. Кстати, самый великий сыщик двадцатого века, придуманный человеческим гением, — комиссар Мегрэ, а он уже работал в бригаде. Поэтому твои потуги выглядят несколько дилетантски, если не сказать непрофессионально. Когда речь идет о специалистах такого уровня, нужны организации и системы. В одиночку террористов не побить. Нужен коллективный мозг.

— Поэтому мне и понадобилась твоя голова, — ловко ввернул сын, — согласись, что это уж почти коллективные мозги.

— Соглашаюсь, — рассмеялся отец, — но я имел в виду саму систему.

— С появлением компьютеров вопрос системы отпадает сам собой, — пояснил Дронго. — Можно войти в банк данных и получить любую информацию. В двадцать первом веке, как и в девятнадцатом, все будет решать мозг конкретного человека, пусть даже и вооруженного компьютером.

— У нас получился несколько отвлеченный спор, — вздохнул отец. — Когда ты договорился встретиться с Касумовым в Нардаране?

— Через час. Я думал, мы поедем на твоей машине.

Отец не смог бы на свою пенсию содержать автомобиль и платить приличную зарплату водителю. За него это делал сын, получающий весьма неплохие гонорары за расследования. Но по молчаливому уговору машина считалась закрепленной за отцом.

— Тогда давай поторопимся, — поднялся со своего места отец.

Выходя из дома к машине, Дронго заметил молодую девушку, проходившую по двору. Проводив ее взглядом, он заметил, что отец внимательно следит за ним, и несколько смутился. Отец ничего не сказал, усаживаясь в автомобиль. Уже в машине спросил у сына:

— Ты действительно думаешь, что я могу вот так просто приехать на дачу на несколько минут и сразу найти убийцу? По-моему, ты чаще обычного стал бывать в других странах, твои путешествия немного оторвали тебя от сегодняшней реальности.

— Я понимаю, что это не так просто. Но мне будет легче, если я буду знать, что и ты вместе со мной думаешь над этой проблемой.

— У тебя что-то произошло в Тегеране, — вдруг сказал отец, — там случилось что-то такое, о чем ты не хочешь говорить. Или убийцу арестовали не до того, как он пытался тебя убить, а после? Я прав?

— С чего ты взял? — он не хотел скрывать выражения своего лица, но удивление было не меньшим, чем растерянность.

— Ты суетишься. Раньше ты бы ни за что не посвятил меня в свои тайны. А сейчас решил все рассказать, словно хочешь заранее оправдаться в случае возможной неудачи.

— Оправдаться перед кем? — быстро спросил сын.

— Может быть, перед самим собой. Это всегда самый трудный процесс для судьи, который имеет о своем клиенте практически полную информацию, и негативную, и позитивную. Мне всегда было труднее оправдаться именно перед самим собой.

— И много было таких случаев в твоей жизни?

— Иногда случались, — усмехнулся отец. Автомобиль свернул с аэропортовской дороги влево, на старую дорогу, ведущую в пригородные поселки Баку. Дронго всегда нравилась именно эта дорога. И хотя она была гораздо хуже новой аэропортовской трассы, он часто просил водителей сворачивать именно на нее. Она будила воспоминания детства, когда на старенькой «Победе» его дяди они добирались до другого пригородного селения — Маштаги, где была их дача.

Он помнил, какой многочисленной семьей собирались они на даче, когда туда приезжали его родные и близкие, а его бабушка готовила еду на всех гостей.

Бабушка любила оставаться на даче, куда приезжали ее многочисленные дети, внуки и правнуки. Она и умерла на этой даче, когда после двух инфарктов в семьдесят семь лет у нее случился инсульт.

Дача была одним из самых светлых воспоминаний детства. Однажды соседский бык, непонятно отчего вдруг взбесившись, порвал проволоку, отделявшую их участок от соседского, и стал топтать их виноградники. Бросившиеся за ним соседские ребятишки истоптали гораздо больше винограда, чем это могло сделать даже взбесившееся животное. Впрочем, бык довольно скоро успокоился, а они еще долго вспоминали об этом случае.

— О чем ты думаешь? — вдруг спросил отец.

— Дорога, — повернулся к нему Дронго. — Каждый раз, когда я по ней еду, я вспоминаю начало шестидесятых, когда был совсем маленький и мы ездили на дачу.

— С тех пор прошло больше тридцати лет, — кивнул отец. И вдруг безо всякого перехода спросил:

— Тебе не кажется, что тебе уже много лет?

— Кажется, — усмехнулся сын. Он знал, о чем будет говорить его отец.

— Я никогда не вмешивался в твою личную жизнь, но, согласись, могу я иногда хотя бы узнавать, как ты думаешь жить дальше? Тебе уже тридцать восемь.

По-моему, иногда нужно думать и о собственной жизни.

— Тебе сколько лет было, когда ты женился?

— Тридцать один. Я был тогда заместителем прокурора города.

— Ну вот видишь. А я в тридцать восемь лет все еще безработный.

Согласись, что это большая разница. Как я объясню своей будущей супруге, чем я занимаюсь и где работаю? Рассказывать байки о том, что я журналист, путешествующий по миру? Или частный детектив? В лучшем случае она просто посмеется.

— Если будет любить, не станет смеяться, — уверенно сказал отец.

— Если будет любить, — как эхо повторил сын.

— Ты все думаешь о той женщине, о той американке? — тихо спросил отец.

У них никогда не было секретов друг от друга, сын все честно рассказывал отцу. И о своей единственной женщине, которую он всегда помнил, он тоже ему рассказал. У него были две встречи с Натали Брэй. После первой, когда она призналась ему в Буэнос-Айресе в своих чувствах, он не сразу вернулся домой. Тогда он был тяжело ранен и попал домой лишь спустя полгода. Потом он долго молчал, а когда начал говорить, то первым делом рассказал отцу об истории их отношений. Вернее, отношений не было никаких, были только чувства. Отец, обычно чуткий и внимательный к его проблемам, несколько скептически отнесся к рассказу сына.

— Она американка, — убежденно сказал он, — значит, с молоком матери впитала идеи феминизма. Обрати внимание, что она первая сказала тебе о своих чувствах. По-моему, вам трудно будет вместе, я бы не хотел, чтобы ты был «подкаблучником», а ты по натуре не тот тип мужчины, который будет подчиняться женщине.

Тогда он не стал возражать отцу. Через полтора года он снова встретился с Натали в Австрии, и их отношения переросли в настоящие глубокие чувства. Но все оборвалось в венском аэропорту, когда она, защищая его от пули, приняла удар на себя. Вернувшись домой, он два месяца не решался ничего рассказать отцу, боясь сорваться. И лишь затем все рассказал. Отец выслушал молча, изменившись в лице. Но он не стал ничего комментировать. Просто пробормотал нечто непонятное, возможно, это было запоздалое признание собственной ошибки.

А может, он в этот момент прежде всего подсознательно подумал о собственном сыне, представив, что именно могло случиться в этом проклятом аэропорту. Но он никогда не забывал о словах, сказанных сыну, как и сын не забывал его слов.

— Нет, — честно сказал Дронго, — нет, уже не думаю. Ты ведь знаешь, что у меня были женщины. Но пока я не встретил никого, кто мог бы мне так понравиться.

— Ты идеалист, — убежденно сказал отец, — у твоей мамы тоже есть недостатки, но это не мешает мне любить ее больше всего на свете.

— Вы идеальная пара, — пробормотал Дронго, — за сорок с лишним лет ни разу не поспорили, не поругались. Так в жизни не бывает.

— Бывает, — усмехнулся отец, — просто мужчина должен быть мужчиной, а женщина — женщиной. Вот и весь секрет.

— Как просто, — кивнул сын, — остается найти женщину, которая захочет терпеть такого типа, как я. И как минимум первая предложит мне на ней жениться.

— Опять? — отец покачал головой. — Боюсь, что от тебя мне внуков не дождаться. Хорошо еще, что твой младший брат давно женился, иначе я бы никогда не стал дедушкой.

— Тебе не кажется, что эта идея становится маниакальной для вас обоих с мамой?

— Кажется. Но ты ведь упрямый и все равно все делаешь по-своему.

— Я стараюсь исправляться.

— Поэтому ты везешь меня в Нардаран, на место убийства, вместо того, чтобы найти более подходящее место, куда можно отвезти своего отца? Кстати, кроме прямых родственников убитого, проверяли других его родных?

— Да, конечно. Я забыл сказать. У его сестры две дочери замужем. Их мужья могли быть ночью в доме убитого. Но один был в это время в зарубежной командировке, а второй работает в прокуратуре.

— Надеюсь, обоих проверили? Или ты считаешь, что форма прокурора — гарантия его абсолютной непорочности?

— Разумеется, нет. Их проверяли. Один был все время дома, другой до сих пор находится в командировке.

— Ты сказал Касумову, что это наверняка был близкий человек? В Нардаране чужой в местный двор не полезет. Там не только своя собака, там все соседские собаки взвоют. Да еще и хозяин не каждого домой к себе ночью пустит.

Там ведь люди особенные живут. Со своим характером.

— Именно поэтому я и попросил тебя поехать со мной. Уже почти четыре часа. Скоро будем на месте.

Машина свернула еще раз, на дорогу, ведущую к Нардарану. Когда они въехали в поселок, навстречу им двинулась траурная процессия. С разрешения следователей прокуратуры убитого хоронили на местном кладбище. Слышались негромкие разговоры мужчин. По строгим правилам, женщины не провожали в последний путь покойного на кладбище. Мужчины шли молча и сурово. Машина остановилась.

— Ты иди к дому пешком, — предложил отец, — а я провожу покойного в последний путь. Заодно и послушаю, что говорят люди. В таких местах важно уметь слушать. Обычно во время похорон люди говорят очень глупые вещи, но иногда среди их рассуждений встречается рациональное зерно. И, как правило, все будут говорить об этом убийстве. Мне интересно послушать их версии.

— Ты сумеешь найти дом погибшего? — спросил Дронго. — Он в конце улицы.

— Найду, — махнул рукой отец, выходя из автомобиля.

Дронго вышел из машины и увидел Эльдара Касумова.

— Мои сотрудники в доме, — показал он в другую сторону, — может, пройдемся вместо? Вы, кажется, говорили, что приедете с отцом?

— Он решил проводить покойного в последний путь.

— Он его знал? — удивился Касумов.

— Нет, — ответил Дронго, — просто у старых людей свои привычки.

— Может быть, — вежливо согласился Касумов. Он тяжело вздохнул, — у нас ничего не выходит. Я сам понимаю, что это глупо, что не мог чужой сюда приехать ночью, но у нас нет ни одной зацепки.

— Может, проверить почтальонов или сотрудников местной власти?

— Каких сотрудников? — улыбнулся Касумов. — Вы верите, что здесь по домам ночью ходят почтальоны?

— Ну не обязательно почтальоны. Возможно, еще кто-нибудь сюда может прийти. Электрик или газовщик?

— Ночью не придет. Да ему покойный и дверь не стал бы открывать. Нет, не подходит, — уверенно сказал Касумов.

— Идемте к дому, — нахмурился Дронго, его доводы так легко разбивались собеседником. Он понимал, что Касумов прав, и от этого расстраивался еще больше.

У дома было довольно много людей. Здесь слышались всхлипывания женщин, крики сестры покойного, плач дочери. Во дворе готовили традиционный плов, полагающийся на поминках. Была разбита большая палатка для мужчин, дымился огромный самовар. Рядом стояли большие бидоны с привезенной водой.

Дронго задумчиво посмотрел на палатку. Вокруг суетились люди.

— Действительно глупо, — в сердцах сказал он, — сам чувствую, что разгадка должна быть рядом, на поверхности. Но не могу сообразить, как здесь появился убийца и почему другие соседи ничего не слышали. А зять покойного прилетел?

— Прилетел, конечно. Он солидный человек, мы проверяли, у него абсолютное алиби. Он не мог прилететь ночью первого числа в Баку. Никак не мог, мы проверили все рейсы.

Дронго молчал.

— Мы проверим еще раз, — примирительно сказал Касумов, — составим список всех, кто мог его посетить. Проверим всех местных браконьеров, всех его соседей, всех родных и близких. Если нужно будет, пойдем по третьему кругу.

— У нас нет времени, — напомнил Дронго.

— Знаю, но ничего другого предложить не могу. С кладбища начали возвращаться мужчины. По обычаю они выстраивались у дома, чтобы молла мог прочитать поминальную молитву. К Дронго подошел отец.

— Познакомьтесь, — представил Дронго, — это Эльдар Касумов, руководитель отдела, который занимается этим неприятным делом. А это мой папа.

— Очень приятно, — мягко улыбнулся отец, — вы не сын Рауфа Касумова?

Кажется, я знал вашего отца.

— Сын, — улыбнулся Эльдар.

— Вы на него похожи, — кивнул отец, — можно, — я пока похожу по двору?

Что там за палаткой?

— Сарай и бассейн.

— Сарай, где нашли убитую собаку?

— Да.

— Если разрешите, я пойду посмотрю, — попросил отец.

— Конечно, — удивился Эльдар, пожав плечами. Он с трудом скрывал улыбку, не решаясь обидеть пожилого человека и самого Дронго.

Отец, дождавшись, когда молла закончит читать молитву, вошел со всеми гостями во двор, но пока перед палаткой толпился народ, он прошел по двору, успел заглянуть в сарай, обошел бассейн, почему-то приподнявшись на цыпочки, чтобы заглянуть в него. Бассейны в пригородах Баку, на берегу моря, часто служили не для купания, а для сбора воды.

Отец вышел со двора. Дронго стоял у дверей, продолжая разговаривать с Касумовым, и краем глаза заинтересованно наблюдая за отцом. Тот прошел в соседний двор, поздоровавшись, попросил воды. Это был двор, находившийся на противоположной стороне улицы, недалеко от дома Нияза Байрамова. Соседский мальчишка вынес воды для пожилого человека. Отец перекинулся с мальчишкой парой фраз, потом вернулся к своему сыну.

— Ну и какой вывод ты сделал? — спросил он. Дронго насторожился.

Неужели отец мог что-то выяснить за полчаса, пока он находился в Нардаране?

Касумов с некоторым сожалением смотрел на пожилого человека. «У каждого свои странности», — думал он.

— Они проверяют по второму разу всех родных и близких покойного, — пояснил Дронго, — а заодно составили список всех его соседей.

— Это, конечно, продуктивно, но малоэффективно, — возразил отец, — знаешь, я начинаю понимать, в чем твоя проблема. Ты действительно слишком часто проводишь время за рубежом. Там твои эффектные трюки на публику еще срабатывают, а здесь, когда нужно небольшое знание местных обычаев, ты теряешься. Это не очень хорошо, тебе не кажется, что ты несколько оторвался от своих родных мест?

— Кажется. Слава Богу, что мне нечасто приходится работать именно в Баку. Здесь бывает не так много по-настоящему сложных преступлений.

— Вот-вот. А это убийство ты считаешь очень сложным. Я тебя всегда учил мыслить нестандартно, уметь замечать мелочи, но всегда находить собственный путь. Кажется, я немного перестарался.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Если бы ты был внимательнее, ты бы мог сам ответить на мой вопрос.

Кто еще, кроме родных и близких, мог появиться здесь вечером или ночью, не вызывая подозрений у соседей?

— Не знаю, я думал, электрики или местные представители власти.

— Ночью, — фыркнул отец, — я же говорю, что твое умение мыслить нестандартно однажды приведет тебя к плачевным последствиям. Посмотри во двор, что ты там видишь?

— Дом, двор, палатку, сарай…

— Еще что? — требовательным голосом спросил отец.

Касумов, заинтересовавшись, подошел ближе.

— Бассейн…

— Какой бассейн?

— С водой… с питьевой водой… — Он замер, пораженный.

— Вот именно, — торжествующе сказал отец, — ты привык к тому, что на Западе, где ты так любишь бывать, бассейн — это место для плавания. И только для плавания. А в Нардаране живут по старинке. Здесь купаются не в бассейнах, а в море. А в бассейнах хранят питьевую воду, которую используют на нужды хозяйства. Но в бассейне погибшего воды нет.

— Как ты догадался?

— Посмотри на дымящийся самовар. Рядом стоят привезенные бидоны с водой. Я специально подошел к бассейну, посмотрел внутрь. Там почти нет воды. А ведь бассейн был единственным водным резервуаром для большого хозяйства погибшего. Он не купался в бассейне, а использовал воду на личные нужды. Я прошел к соседям и довольно быстро выяснил, что воду им привозили три дня назад вечером. Как раз в день убийства. У всех соседей бассейны стоят наполовину полные и только в доме убитого в бассейне нет воды. А ведь по местным правилам в нардаранские дома воду привозят обычно один раз в неделю.

Он достал платок, не спеша вытер лоб. Отец никогда не выходил из дома без элегантной шляпы, которую он умел носить с неподражаемым изяществом старых аристократов. В летние дни он иногда разрешал себе ходить в кепке, но любимым головным убором все равно оставались шляпы, немного похожие на цилиндры, в которых ходили в девятнадцатом веке. Отец убрал платок и продолжал говорить:

— Обратите внимание, что бассейн был пуст. Покойный вряд ли мог израсходовать целый бассейн воды после своей смерти. Значит, водовоз до него просто не доехал. Обычные водители водовозов — это местные жители из соседних сел, которые днем развозят воду на заказ, а вернувшись поздно вечером, сливают цистерны с водой своим соседям, чтобы не делать порожних рейсов. Кто мог подъехать к дому, не вызвав подозрений, шум какой машины любой сосед в Нардаране сочтет нормальным? Только водовоза. Только привезенной воды. Поэтому не лаяли и собаки. На воду собаки не лают, тем более если водитель знакомый и раньше тоже привозил сюда воду. Вот и вся твоя разгадка. Проверьте всех водовозов, которые могли быть здесь в ночь на первое апреля, и наверняка найдете если не убийцу, то хотя бы сообщника преступления.

Эльдар стоял в позе пораженного ударом человека. Он медленно повернул голову к Дронго и изумленно спросил:

— Это он говорил серьезно?

— Он всегда серьезен, — улыбнулся Дронго.

— А на будущее учти, — добавил отец, — что, кроме привычного анализа, нужно уметь правильно оценивать местные условия, обстановку, все, что тебя окружает. Убийство в Лондоне или в Нардаране — это совсем разные вещи. И даже в центре Баку ситуация совсем не та, что может сложиться в этом поселке. Надеюсь, на будущее ты это учтешь? Где наша машина?

— Вон там, — шепотом произнес Касумов.

Отец повернулся и пошел к машине. Дронго двинулся следом.

— Подождите, — схватил его за руку Касумов, — вам не говорили, что ваш отец — гений?

— А вот это совсем напрасно, — услышав его фразу, отец повернулся к нему лицом. — На самом деле я всего лишь внимательный наблюдатель. Зато он разбирается в таких вещах гораздо лучше меня. Просто иногда он торопится и не хочет обращать внимания на мелочи. А вообще-то я сделал выводы благодаря его обстоятельному рассказу. Мне оставалось только расставить акценты.

Дронго пожал плечами и шепотом сказал Касумову:

— Позвоните мне завтра. Надеюсь, теперь вам будет гораздо легче найти убийцу, — с этими словами он поспешил за отцом. Уже сидя в машине, он тихо признался:

— По-моему, ты был сегодня в ударе.

— Нет, — ответил отец, — ты был совсем маленьким, когда умер твой дедушка. Вот это был человек. Он был настоящим гением. А мы всего лишь жалкие подражатели. Но у тебя еще есть шанс немного отличиться.

Дронго улыбнулся, и больше они не сказали друг другу ни слова, пока машина не въехала в город.