Этап

Бояндин Константин

22.

 

Пикник на этот раз организовали "в глуши" — на берегу реки, в окружении леса. Музыку привезли явно классом выше, и Мария по секрету сообщила, что Степан всерьёз занялся клавишными. Оказывается, неплохой музыкант — в школе ему только обучиться, если что. А можно и не учиться — играет хорошо, с душой, не фальшивит. Дядя Миша тоже нигде не учился, а играет виртуозно.

— Глаша, — Петрович улыбнулся, когда Николаев рассказал о встрече с бабой Тоней. — Точно, тепло. Это у меня было в самый первый раз.

…Он подумал вначале, что крепко головой приложился — ну, отбросило его той машиной, но не задавило. Поднялся — всё при нём было, и сумка с покупками, и аккордеон, и трость, и губная гармошка. Да и мундир не пострадал, запылился только. Дядя Миша поднялся, недоумевая, отряхнулся, да и пошёл.

Город вроде был тот же. Однако тот, да не тот. Дома малость не те, люди другие. Ощущение другое от всего.

Паспорт Михаил Петрович всегда носит с собой, привычка. Открыл его, когда стал интересоваться, всё ли с собой. Мать честная! Фото его, а фамилия другая. Семёнов Михаил Петрович. Никогда он Семёновым не был. Вот тут Михаил Петрович и подумал, что с головой что-то стряслось. Думал, думал, а ноги сами вынесли к углу магазина, к "народным торговым рядам", где всё больше бабушки.

Сел, и заиграл. Так задумался, что сам не заметил. Сидел, играл, и только после третьей песни понял, что слушательницы молчат, и смотрят на него… в общем, с обожанием.

— Вот спасибо, — самая старая из них подошла и расцеловала. — Никогда такой игры не слышала. Звать-то как? Лицо вроде знакомое, а не помню тебя.

Михаил Петрович назвался — по инерции, Семёновым, чтобы, значит, с властями конфуза не было. Честно сказал, что сам не помнит, откуда здесь. Его проводили — по указанному адресу не было такого дома. Просто не было.

— Ладно, — потянула его за рукав та самая старушка, которая расцеловала, баба Лена. — Идём ко мне. Вижу, что мужик разумный, шалить не будешь. А завтра поищем что-нибудь.

Но "завтра" оказалось немного не таким, как все думали. Михаил Петрович вышел, рано поутру, к тому самому магазину, к тем самым рядам. Заиграл, тихонько, вспоминая и перебирая мелодии, прежде, чем понял, что творится что-то неправильное. Что кругом крики, беготня.

Творилось что-то несусветное. Бегали чудища, с волчьей или собачьей, чёрт их поймёт, головой, рвали на части всех, кого могли поймать. На его глазах разорвали милиционера — тот пытался отстреливаться, но пули чудищам были нипочём.

Михаил Петрович поднялся, осознавая, что это тоже бред, но, похоже, в этом бреду его самого сейчас сожрут. Встал, но так и продолжал играть "На сопках Маньчжурии" — раз было остановился, хотелось кинуться на помощь — хотя понимал, что не сдюжит, чудища были страх какими сильными. Остановился… и понял, что чудища, трое или четверо, обернулись и посмотрели на него. Как на еду посмотрели. И… пальцы сами продолжили играть, растягивать и сжимать меха. Чудища уже подбежали к нему, стояли рядом… и не видели человека, похоже.

Одна из давешних бабок сидела, забившись в угол, и крестилась, закрыв глаза. Михаил Петрович осознал, что да, чудища его отчего-то не замечают. Может, из-за музыки. Может, нет. Он подошёл поближе к тому углу, где сидела бабка и приказал:

— Отставить, баба Дуня! Ну-ка, подъём! Идём, идём!

Она не сразу открыла глаза. А потом, когда открыла, тоже обратила внимание, что их с Петровичем никто из чудищ не видит — и не трогает.

— Пока не видят, надо уходить, — пояснил Михаил Петрович. — Где у вас тут укрыться можно?

— В школе есть бомбоубежище, — указала баба Дуня, вцепившись в его локоть. По совести, это сильно мешало играть. — Ох, господи, да что же это!

— Не цепляйся, — посоветовал Петрович. — Идём.

По дороге глазастая баба Дуня увидела других своих товарок — они прятались, кто на подвальных лестницах, кто ещё где, но ясно было — и там найдут. Так и рос его небольшой отряд. Непонятно, на каком расстоянии действовала музыка, но шагов на десять точно. Бабки удивительно быстро взяли себя в руки — может, и в том тоже заслуга музыки, кто знает. А может, дело в том, что все они знали ещё, что такое война. Так или иначе, а они шли, и пара парней, которые включились в "отряд", уже делали вылазки — когда видели кого-нибудь, выбегали, хватали под руки и тащили к остальным.

Когда дошли до школы, с Михаилом Петровичем шло двадцать пять человек, из них семь тех самых вчерашних бабок.

Ключей от бомбоубежища поблизости не оказалось, а вот в школу вошли. Там никого не было — видно, кто мог, те удрали. Петрович и его отряд шли и шли, уже подыскивали комнату с дверями попрочнее, и вдруг из-за угла выбежало чудище.

Всё было бы ничего, если бы одна из девочек не завизжала. Чудище явно понимало, что рядом что-то есть. но отчего-то не видно! Оно пошло прямо к людям, и кто знает, что было бы, если бы наткнулось на них?

Петрович ударил его тростью. У трости был серебряный набалдашник, ударил прямо им. Должно быть, что-то вспомнилось про серебро. Ударил крепко, со всей силы, рискуя сломать трость. Но чудище, неожиданно для всех, рассыпалось в пыль. С первого же попадания.

— Тьфу ты, нечисть, — сплюнул Петрович. — Так, парни. Ищем, где можно закрыться. Нужны железные двери.

В итоге нашли — тир, ключи от него были брошены, видимо, уборщицами.

— Так, бабоньки, — Михаил Петрович обвёл всех взглядом. — Мы с парнями сейчас пойдём, ещё кого-нибудь найдём, кто выжил. Остальным запереться здесь и сидеть тихо! Мы постучим вот так, — изобразил, как. — Ясно?

— Ясно, Петрович, ясно, — отозвалась баба Дуня. — Будем сидеть тихо. Храни вас господь!

…Они спасли ещё сорок человек. Больше уже не получалось, чудищ бегало жуткое количество, становилось всё больше. Хотя музыка и помогала, становилось опасно выходить и входить. Сам Михаил Петрович, вместе с тремя парнями, самому старшему из которых было двадцать, обошли всю школу, на всякий случай. Никого не нашли. Когда стало ясно, что следующая вылазка может заманить в школу десятки этих тварей, приняли решение держать оборону, на рожон не лезть.

То, что Глафира, покойная, как думал Михаил Петрович, жена сидит вместе с другими бабками, он заметил не сразу. Передал командование молодым — среди которых были участники войны — и сел, отдыхать. Не верилось, что всё это происходит, всё равно не верилось. Не разрешает такого диалектический и прочие материализмы.

Она сама подошла к нему.

— Миша?! — она посмотрела ему в глаза, и Михаилу Петровичу стало не по себе — едва сил хватило подняться. — Мишенька, родной… — и заплакала, обняв его. Так и стояли — все остальные притихли — а Глафира никак не могла прийти в себя, и успокоиться.

Что, в общем, неудивительно.

— …Всё время здесь просыпаюсь, — рассказывала Глафира чуть позже. — Точно ведь помню, что померла, что ты лекарство приносил, что за водой пошёл. И вот я тут, и ты здесь! Миша, неужели так бывает?

— Сам не знаю, Глаша, — улыбнулся он. — Выходит, бывает.

Они сидели, говорили, и остальные уже немного успокоились — были уверены, что с чудищами справятся, и придут потом ко всем на помощь.

Глаша исчезла первой. Михаил Петрович опешил, оглянулся — куда делась?! — и тут исчезли остальные. Не одновременно, в течение нескольких секунд.

Он не успел ни удивиться всерьёз, ни напугаться. Вспыхнул яркий свет, дыхание перехватило… и Михаил Петрович оказался в избе — незнакомой избе, сидел на скамье в дальнем от печи углу.

Дверь отворилась, и вошёл человек — косая сажень в плечах, одет не слишком, скажем, модно, но прилично. Бородатый, с коротко стрижеными волосами.

Это был Аввакум. В миру — Тимофей Степанов. Он улыбнулся, и молча протянул руку. Дверь тут же отворилась снова, и вошёл Георгий Платонович Тугуши, он же дядя Гоша.

— До сих пор помню, что Аввакум первое сказал, — дядя Миша закурил. — "Из какого года", спрашивает. Я и говорю, из шестьдесят шестого, а потом задумываюсь — а в самом деле, из какого? Он засмеялся, по плечу меня похлопал, и за стол пригласил. Как будто я просто взял и зашёл в гости, как все нормальные люди. А я сижу, и понять ничего не могу. Поверить не могу, и Глашу помню, только что её обнимал. Одно только и понимал: чудо случилось. И чёрт с ним, с диалектическим материализмом. Ведь чудо, настоящее. Даже два: вначале поганое, потом хорошее. Я ведь поругался с Глашей в тот день. А она слегла, сердце прихватило, я ей лекарство принёс, пошёл, чтобы воды налить… вернулся, а она уже преставилась. Так погано стало на душе… а тут понял, что чудеса бывают. Хорошие бывают, это главное. Ну, — он встал, похлопал Николаева по плечу. — Народ хочет музыки и танцев. Идём, Серёжа, Маша тебя ждёт. И Даша ждёт.

* * *

— Ну, за здоровье! — Жора поднял тост. Они сидели вчетвером — Жора, Валера, Стёпа и Николаев. И было ощущение, что своя компания.

— Ты не сердись, — Жора с наслаждением отпил глоток, посмотрел на бутылку. — Мы тут все, сам видишь, со своими сидим. Ясно, что все вместе, но всё равно есть в доску свои, с ними проще. А сейчас вижу — свой ты. Скучно мне, Сергей. В казино идти не хочу, будет как всегда. А если наоборот будет, и казино по миру пущу, тоже скучно. Вот и пытаюсь, значит, цель в жизни найти. Так, чтобы и риск, и чтобы у других пока не получилось. И чтобы головой думать нужно. У нас тут все уже нашли себе занятие, чтобы добиться чего-нибудь. Ну, почти. Трепаться не буду, пусть сами расскажут, если захотят. А я вот не нашёл пока. Вон, Даша уже нашла — я её как послушал, как она про компьютеры эти рассказывает, так и понял: нашла себе призвание.

Так что мне идеи нужны, — Жора ещё раз отхлебнул. — Всё, пора с пивом завязывать и переходить на вино. Зачем этот долгий мучительный процесс? — он посмотрел на Николаева и усмехнулся. — А, ты не знаешь этого анекдота. Решил, значит, мужик оторваться, купил дорогого пива, весь вечер пил. Утром проснулся, посмотрел на свою рожу в зеркале, и вылил всё оставшееся пиво сразу в унитаз. К чему, говорит, этот долгий мучительный процесс?

Николаев не ожидал, что это его так рассмешит.

— Мы тут по вечерам с парнями в игры играем, — сообщил Жора по большому секрету. — Втроём иногда скучновато. Если в покер или бридж играешь, или не лень научиться, заходи. Ну, а сейчас пьём за прекрасных дам! Стоя, стоя, нечего сачковать!

* * *

— Призвание? — переспросила Мария и вдруг прыснула. — Нет у меня призвания. Ну честно, нет. Пыталась вон экономистом устраиваться. Сиделкой работала, няней. Платят хорошо, я вообще одурела, когда увидела, сколько, но всё равно не то. Видно, я полная бестолочь, раз нет даже своего занятия.

— Я сейчас начну ругаться неприличными словами, — Дарья посмотрела ей в глаза и помрачнела. — Дядя Серёжа! Ну хоть ты мне веришь? Нельзя про себя говорить плохо! Если будешь твердить, что дура, дурой и будешь, и это не смешно! Она чуть что — сразу: я дура, я бестолочь, я бездарность. В угол поставить некому!

И рассмеялась первой, взяв Марию за руки.

— Не буду, — пообещала Мария. — Ну не специально я! — тон её стал почти умоляющим.

Николаев налил им обеим. Дарье — чуть-чуть, столовую ложку. На это она не обижалась.

— Озадачили, — призналась Мария. — Надо подумать. Попробовать, кем ещё могу быть, кем работать. Сидеть без дела точно нельзя, чувствуешь себя полным…

— Маша! — Дарья топнула ногой.

— …убожеством. А ты что подумала? Всё, брейк! — она рассмеялась, крепко прижимая к себе вырывающуюся Дарью. — Ну ты совсем шуток не понимаешь! Ну вот и предложи мне занятие! Что-нибудь!

— Что толку? — Даша посмотрела на неё с сочувствием. — Сама должна найти. Ой, только без этого! "Я никому не должна!"

— Так, — Николаев взял их за руки. — Не ссорьтесь, ладно?

Они переглянулись и рассмеялись.

— Серёжа, ты в женщинах ничего не понимаешь! — уверенно заявила Маша. — Мы не ссоримся. Когда мы ссоримся, это вообще смерть коровам, лучше под руку не попадать. Просто она меня так воспитывает. А я вредная. Ф-фу-у-у, как я напилась, ведь просила же не разрешать!

— Давай, как я, — Дарья подёргала её за руку. — Минеральную воду и чай. Я тебе такие чаи покажу, потом ничего больше не захочется!

— Договорились, — Мария обняла её. — Показывай. Но учти, будешь показывать, пока мне не понравится, я привередливая!

* * *

— Ну и как, нашли себе призвание? — поинтересовался Смирнов, заваривая новый чай. Заваривал он его так, как рассказал Николаев. Поначалу показалось — дурь, выдумано от нечего делать. От чая что нужно? Чтобы лом в нём стоял, чтобы вставляло так, чтобы бодрость была во всём. Ан нет, чай "по-николаевски" оказался к тому же и вкусным. Вроде и пьёшь чай всю жизнь, а вкуса не замечаешь!

— Нашёл, — согласился Николаев. — Не сразу. Обидно было даже: вроде считал себя мастером совсем по другой части. А настоящее, что душе приятно, совсем другое оказалось. Я ещё расскажу.

— И сколько вы там пробыли? Сколько концов света увидели?

— Я? Двадцать восемь. Не слишком много, да? Три года почти там провёл.

— Что-то с арифметикой не то, — сообразил Смирнов. — Сами говорили, от двух до четырёх недель. Двадцать восемь, даже если на четыре умножить, три года не выйдет.

— Кое-что изменилось, — согласился Николаев. — Не сразу. Мы и сами удивились. А началось всё с третьего конца света. Для меня третьего.