Этап

Бояндин Константин

20.

 

— Привет! — Жора обрадовался. — Заходи, заходи. Я тут собрался ужинать, рядом есть чудный ресторанчик. Пойдём?

И по-прежнему Жора одет аккуратно. Светлый костюм, туфли бежевого цвета — всё словно только что куплено. Может, и впрямь только что куплено, у всех свои причуды.

— Нам твоя помощь нужна, — Жора сразу перешёл к делу, едва они вышли на улицу. — В логистике мы никто не шарим. А у тебя бодро так получилось, чуть не в полтора раза меньше времени уходило. Поможешь? Пока нет работы, но через пару дней уже будет.

— Не вопрос, — кивнул Николаев, и Жора обстоятельно рассказал, чем он занимается. Раньше таких называли снабженцами. Сейчас всё чаще это "менеджер по закупкам". Что ж, такие люди, когда они знают своё дело, всегда на вес золота. А Жора своё дело знал. По словам Петровича, ни разу такого не было, чтобы не справился.

— Откуда именно дирижабль, не знаю, — Жора откинулся на спинку и затянулся, как следует. — Старик, я чую, понимаешь? Ну, интуиция у меня. Куда прийти, к кому обратиться. А тут вообще всё просто было: сказали — езжай, на месте сориентируешься. Ну я и поехал.

— А куда поехал, если не секрет?

— В Кенигсберг. В Калининград, то есть, — охотно сообщил Жора. — Мы вдвоём туда ехали, с дядей Гошей. Он по-немецки шпарит, как я по-русски. Там и искали такие заказы.

Николаев тоже откинулся на спинке. Дирижабль — штука недешёвая, просто так их не строили — не в магазине же потом продавать. Нет, всё равно непонятно. И почему Кенигсберг?

— Не грей голову, — посоветовал Жора. — Хотя да, ты ещё не привык. А я вот походил по тому Кенигсбергу. Там чуть не четыре столетия, представь! Можно было завернуть за угол и попасть в семнадцатый век. Мы туда десять раз ездили давеча, прежде чем попался именно дирижабль. Его потом своим ходом доставляли, думали — не успеем.

Николаев вспомнил Юргу. Четыре столетия в одном городе. И слова Фёдора, что весь этот мир, где они сейчас, состоит из лоскутков.

— Я там был вроде как бизнесмен, а дядя Гоша переводчик, — добавил Жора. — У меня работа такая, старик. Если что-то вообще продаётся, то я сумею купить, были бы деньги. А деньги мы зарабатываем, иногда самому становится страшно, сколько. Только толку от них, сам понимаешь.

Николаев поднял взгляд.

— Потому, что не удаётся перенести?

— Не в этом проблема. Перенести просто. Спроси у Курчатовой, что именно она переносит в ридикюле. Я здесь за несколько месяцев заработал столько, сколько там за всю жизнь не удавалось. А у меня в лучшие времена была своя сеть супермаркетов. Без балды. Вот так, старик: всё, на что ты там молился, здесь тебе или дают, сколько унесёшь, или вообще не дают. Я это быстро понял.

— А с этого места можно подробнее? — Николаев удивился, насколько спокойно Жора сообщил всё это.

— За жизнь я дома люблю потрещать, под пиво, — Жора подозвал официанта — рассчитаться. — Если время есть — идём, расскажу. У меня тоже есть мысль, что я во что-то здесь не врубаюсь, может ты поймёшь.

* * *

На этот раз Жора был молчалив — по дороге. Но и не мрачен. Пивом он затарился основательно и Николаев ужаснулся, представив, что все эти десять литров придётся пить им двоим. А уже половина седьмого. В девять надо уже ехать домой, подумал он. Не позже.

— Чем я только ни занимался, — Жора дома вновь переоделся — в другой костюм. Вот точно пунктик у человека! — Я про магазины уже говорил. Всё бы нормально, но всегда одно и то же было, три раза так со мной.

— Что было?

— Деньги терял. Все по своей глупости. То в казино — меня вообще в казино пускать нельзя, я там поначалу хорошо выигрываю, а потом остановиться не могу. То инвестициями решил заняться, и тоже плакали денежки. Но мне в кайф было, понимаешь? Деньги я зарабатывать умею. Без криминала, всё чисто. Чую, что и когда нужно. Но вот всегда потом всё спускал, иногда за пару часов.

А здесь всё по-другому, — Жора открыл холодильник — закуски к пиву там полно, и тоже — всё недешёвое, хотя и не самое дорогое, как потом выяснил Николаев. Просто человек знает, как себя побаловать. — Я первые три раза думал, что мне в последний раз что-то сыпанули в бокал, оттого и глюки — и что под машину попал, и что тут творилось чёрт-те что. Потом только дошло, что если семи людям одновременно одни и те же глюки мерещатся, то, наверное, это уже не глюки. Кстати, не пробуй в воду бросаться или ещё как-то с собой кончать, не обрадуешься.

— Меня уже предупреждали, — кивнул Николаев. Жора замер, не долив кружку, затем покивал.

— Федя, поди? Это он правильно. Ну так вот. Потом подумал: ну раз так пошло всё, надо и тут заняться любимым делом. Ну и занялся. Мне и раньше удавалось всё, в смысле бумажек и прочего, устроить по-быстрому. А здесь вообще хватало два-три дня. А потом началась жуткая скука. Деньги сами лезут в карман, понимаешь? Какую бы фигню я ни пробовал придумывать, ну, чтобы самому не было тошно и чтобы всё по закону, всегда всё получается! Раньше кайф получал, это же какой азарт, старик! Когда всё получается, а иногда и круче, чем задумывал! А тут как будто у всех денег столько, что не знают, куда девать. Только карман подставляй.

— Странно, — покачал головой Николаев. — Маша жаловалась, у неё всё по-другому.

— Это да, — покивал Жора. — Так я ей сразу сказал: ты не любишь деньги, вот и они тебя не любят. Их надо тратить и зарабатывать так, чтобы в кайф было и то, и другое. Ну продулся, ну и что? Бывает. Главное — в себя верить, и в то, что деньги тебя любят. Тогда на всё, что нужно, их хватит. А она их только тратить умела. Вот и страдает сейчас. Ей их вообще давать нельзя. Или ограбят, или потеряет, или купит какую-нибудь ерунду, причём сама потом не сможет понять, зачем.

Интересно, подумал Николаев. Только тратить умела? А откуда брала — из тумбочки?

— В общем, я так вижу, — Жора закурил сам и предложил Николаеву. — Всё, что тебе особый кайф давало там, здесь не нужно. Здесь от этого только головная боль. До меня как дошло, что надо мной как будто издеваются, сразу стал специальность менять. А что? Человек с головой нигде не пропадёт. А как будут бабки нужны, так мы с парнями их махом заработаем. Маша тоже: я на экономиста собиралась учиться, пойду в экономисты. Ага, как же. Нигде на работу не брали. Причём тоже, как нарочно: её не взяли, а потом постоит, понаблюдает — приходит другая какая-нибудь девица, её сразу берут. Не лезь в экономисты, говорю. Но она же упрямая. А как перестанет дурью маяться и бодаться сама с собой, и работает, что первое подвернётся — так и платят хорошо, и вообще всё путём становится. Такие вот дела, старик. А за собой что можешь припомнить? Ну, что считал там самым важным? Подумай, лучше один, как следует, и заруби на носу: этим здесь не занимайся, обломят.

Николаев почесал затылок. Вопросов всё больше, а ответов не ожидается, похоже.

— Ты не думай, это со всеми, — Жора налил ещё по одной. — Вот Валера всё хвастался, что всех девушек самое большее за пару часов мог окрутить. Обаяние у него такое. Так фига ему тут вышла поначалу — пришлось спасать человека, совсем в себя верить перестал. Это я узнал, что он, тайком от всех, паял помаленьку, технику разную чинил. Просто для кайфа, и чтобы людям приятно сделать. А сам себя героем-любовником считал. Типа, призвание. В общем, как только он начал электронику свою чинить-паять, всё сразу изменилось. И к девушкам тоже по-другому стал относиться, всего года хватило. Как перестанет себя Казановой считать, сразу на него внимание обращают. Если бы ещё всё это было надолго, а то месяц пройдёт… — Жора махнул рукой. — Расспроси остальных. Ну что, можно я за работу малость поговорю? Мы тут придумали кое-что, чтобы к концу света сразу готовиться, и времени не терять. Чтобы на жизнь больше оставалось. Я пока основное расскажу — давай завтра, со всеми парнями вместе посидим, детали обсудим. В двенадцать тебя устроит, здесь, у меня?

— Можно про рогатку спросить? Просто из любопытства.

— А, это, — Жора повеселел. — Наверное, в детстве не наигрался. Я в тир ходить люблю, всё такое. А в детстве рогатки делал такие, что все пацаны вокруг локти кусали. А тут смотрю — продаётся! Настоящая, фирменная можно сказать! И сменная резинка, и оплётка на рукоятке, все дела! Я как купил, от киоска отошёл, решил на всё забить в тот день, вообще на всё, и пойти на пустырь, пострелять себе в кайф. Набрал из кучи гравия камушков, шариков для подшипников в соседнем магазине купил. И всё. Вышел из магазина, пошёл к перекрёстку, а там какой-то шибко торопливый перец на джипе выворачивал, его на тротуар и вынесло, прямо на меня. Вот так. Но когда до дела доходит, рогатка выручает. А когда она в деле — сам видел — мне всё пофигу. Пули не берут, и всё такое. Как в сказке. Я ещё подумал — мы тут все на самом деле в сказки верим. Ну, если откровенно. А кто не верит, тут и пяти секунд не выдержит. Ну ладно, давай всё-таки за дело потолкуем.

* * *

Едва Николаев вошёл в квартиру, как Дарья выбежала навстречу, и "доложила", сколько всего она сегодня выучила и сделала. И Марию научила, зря она твердит, что дура! В угол её ставить некому! Николаев расспросил, вначале машинально, дома так слушал, в пол-уха, но почти сразу стал слушать всерьёз, и понял — да, действительно, достижение. И похвалил, искренне и от души. И, похоже, Дарья этому обрадовалась больше, чем своим достижениям.

— Её редко хвалили, — подтвердила Мария, отправив Дарью на кухню, чай готовить. — Дома из неё отличницу растили. Чтобы кругом пятёрки, чтобы вела себя примерно. Чуть что — выволочка. Только на праздники и позволяли малость побеситься. Ну, она и тут начала себя поначалу так же вести. Чем больше слушалась, тем больше ругали. Причём все или ругали, или поучать начинали. Тётя Надя говорила, первые полгода сладу с ней не было, чуть что — скандалы, истерики. Я потом посмотрела, послушала её, и сказала: перестань. Зачем стараться всех слушаться? Ты же не глупая девочка? Давай будем своей головой думать учиться. Мне, говорю, тоже надо учиться — давай вместе, так легче. Так и решили. Через два месяца её уже не узнать было. Только вот тётя Надя не умеет хвалить. Ругать умеет, хвалить — нет. Ну, у всех в голове свои тараканы.

Дарья появилась в гостиной.

— У меня всё готово, — пояснила она.

* * *

— Вот, — Дарья повернула компьютер так, чтобы остальные видели, что на экране. — Эта программа умеет лица на фото распознавать. Видите? А вот теперь смотрите: это снято на Юрге, когда мы там утром были. А вот это — когда в обед, второй раз. Ну, третий неинтересно, там всё так же, как во второй. Видите?

— С ума сдуреть, — прошептала Мария. — Серёжа, смотри! Точно! Вот этот мужчина утром работал в буфете. Грузчик, или как это называется. А во второй раз то же лицо, но уже начальник вокзала. И сколько таких?

— Я насчитала тридцать восемь человек, — пояснила Дарья. — Но мы же в город далеко не ходили. Понимаете? Люди те же, пусть даже работа у них другая. Очень много тех же людей!

— Я тоже помню, что постоянно видела те же лица, — задумалась Мария. — Но сколько их было, не помню. Но Феде это понравится. Одно дело, когда вроде бы помнишь, другое дело, когда можно самой фото увидеть. А она не ошибается? Ну, программа?

— Может ошибаться, — согласилась Дарья. — Смотри, я тебя сегодня снимала, пока домой шли. Помнишь? И освещение разное, и очки ты надевала, и рожи корчила, я специально просила. Всё равно она тебя узнала.

— Умница! — Мария обняла её за плечи, встав за стулом. — Ты у нас сейчас главный спец по компьютерам. Кроме шуток. Федя так же скажет, вот увидишь.

— А это что за папка? — Николаев указал на солидной толщины папку, которая лежала на окне.

— Это всё, что я набить успела, — пояснила Дарья. — Почитайте, оба, ладно? Так гораздо удобнее читать.

— Так, конец рабочего дня, — распорядилась Мария. — Даша, ну давай без этого! Если силы ещё есть, учи нас. Меня без вопросов, а Серёжу — если захочет. Садись и рассказывай. Просвещай!

Дарья повеселела. Видно было, как трудно ей отойти от компьютера, а тем более выключить его.

* * *

Мария ушла вначале к Дарье, а в половину двенадцатого появилась в их с Николаевым спальне.

— Я иногда буду там до утра оставаться, — пояснила Мария. — Или уходить с ней, повеселиться где-нибудь. Без тебя. Без обид, да? Ей в самом деле не с кем поговорить. Ну, о некоторых вещах. Ну и вообще, мы с ней привыкли устраивать себе вечеринки. Оттягиваться, чтобы тётя Надя не знала.

— Хорошо, — согласился Николаев. — Конечно, без обид.

— Врёшь, — Мария улыбнулась. — Обижаешься. Но я тебе нужна, и ей нужна, и себе самой. Иногда хочется быть одной, понимаешь? И я буду одна, когда мне это нужно. И ты, если нужно что-то, позарез, просто делай, и всё. Мы уже все взрослые.

— Что, делать что угодно? — не удержался Николаев. Мария села к нему на колени и взяла за плечи.

— Ну, и зачем меня злить? — спросила она минуты через две пристального взгляда в глаза. — Я же не ошибаюсь, ты назло мне ничего делать не будешь. Давай так: если ты не в духе, или я не в духе, лучше спать в разных комнатах. А будешь обижаться — будешь спать один, пока не поумнеешь.

— Договорились, — Николаеву вновь стало стыдно. И Мария, похоже, это заметила.

— Умница, — поцеловала его. Достала из кармана халата яблоко, показала Николаеву и спрятала под подушку. Рассмеялись оба.

— У меня много причуд, — она отстегнула заколку для волос и отпустила те на волю. Когда увидел её в первый раз, подумал Николаев, удивился — почему стрижётся почти наголо, ведь такая роскошная причёска поначалу. Теперь, кажется, понимаю. — Ты меня слышишь? Я тебе говорю! У меня много причуд. Придётся терпеть. И вот тебе первая причуда: если я чего-то хочу, то говорю простыми словами. Не стесняюсь, в общем.

* * *

В половине второго ночи он проснулся — и понял, что Мария сидит за столом, за компьютером. Какие тихие клавиши! И не слышно.

— Дневник веду, — Мария присела на диван. — Всё записываю. Раз карточки переносятся, лучше записывать. А то я уже забывать начала кое-что. Так, без рук! Я девушка капризная! Что это вдруг, так прямолинейно?

— …Папа у меня при советской власти большим человеком был в обкоме, — Мария прижалась к его плечу, сидя на его коленях. — Когда всё началось, они с друзьями быстро всё поняли, и приподнялись так, что другим не увидеть. Я одна у них, у папы с мамой. Не знаю, какие у них планы на меня были, только денег давали много, но присматривали, чтобы не дурила. Тебе, наверное, столько не снилось никогда денег, сколько мне давали. Но я всё-таки не совсем дура была — папа всё рассказывал, как он из грязи в князи. Он же из деревни родом, в город сам уехал, в восемь лет, за год до войны. И сам всего добился. Ну и пошёл в гору по партийной части. Ну, а я чем хуже?

Я всё думала, почему они ещё детей не завели. Может, получились бы парни, им бы мозги и компостировали. А он меня то своему бизнесу пытался учить, то ругал, что мозги куриные, и вообще не тем местом думаю. Мама тоже — выросла в бедности, так и осталась такой, то благотворительностью занималась, то покупала всякую хрень, дома повернуться негде, сплошь хрусталь и ковры. Домой придёшь — все вроде дома, а друг друга не замечаем. Такая вот дружная семья. Они меня в отдельную квартиру отселили, чтобы я им своей личной жизнью настроение не портила.

А здесь меня сразу — мордой в грязь. Как меня Даша спасла, я долго в себя прийти не могла. Всё как во сне. А потом поняла, что всем остальным мои понты по барабану. Ну кто я здесь? И что им до моего папы? Это он там мог до кого угодно дотянуться, и купить, что хотел. Без дураков! Потом, это ж не я так приподнялась, а папа. А сама, потом только поняла, так толком ничему не научилась. Злилась жутко, ведь лучше всех ко мне относились те, кого папа только быдлом и называл. Так вот и пришлось переучиваться…

Она умолкла и долго сидела, прижимаясь к его плечу, и Николаев не сразу заметил, что она плачет. Беззвучно, но плачет. Так и сидели, и не заметили, как улеглись, как уснули — проснулись, когда Дарья осторожно постучалась, и спросила, что готовить на завтрак.