Движение образует форму

Макарова Елена Григорьевна

Мальчик в ушанке

 

Зима, холодрыга. Химкинская больница, травматологическое отделение. Я сижу около папы. Ему сделали операцию на шейке бедра.

Звонит телефон. Незнакомый женский голос спрашивает, можно ли привести на консультацию ребенка. Не слушается никого. В детском саду сказали — переведут в спецотделение.

— В спецотделение?

— Да. Как неадекватного.

Что за ерунда, думаю, где она взяла мой телефон? Объясняю ей, что дежурю у больного отца в Химкинской больнице. Безвылазно. Единственная возможность показать ребенка — это здесь. Но везти его для этого…

— Если позволите, я сейчас его привезу. Это где травмы?

— Да.

— Как войдем, перезвоню.

Не прошло и часа, как они приехали. Хорошо, что я успела покормить папу, объяснила, что отлучусь всего на двадцать минут. Чтоб не беспокоился.

Спускаюсь в холл. Высокая женщина в пальто с пышным меховым воротником держит за руку насупленного мальчугана в ушанке, надвинутой по самые брови.

— Где бы нам присесть?

Почти все помещение занимают гардероб, аптека и стол с книгами. Их и бахилы продает гардеробщица с никакой внешностью. Лицо как сырое тесто. Именно она и нашла нам место — сдвинула книги в сторону и разрешила взять табуретки.

Суетливые приготовления непонятно к чему вконец смутили мальчика. Чтобы разрядить атмосферу, говорю:

— Дам-ка тебе трудное задание.

А он и головы не подымает, уткнулся глазами в стол.

— Ты как сюда приехал, на автобусе?

Кивает.

— Билеты при тебе?

Он посмотрел на меня с удивлением. Озорные глаза.

Мама порылась в сумочке и нашла билеты.

— Ручка есть?

И ручку нашла.

— Так ты готов выполнить очень трудное задание?

Кивает.

— Нарисуй точку.

Точку? Да это запросто.

— А теперь еще трудней. Нарисуй линию.

Нарисовал.

— А теперь еще трудней — нарисуй мамину сережку, только одну.

— Где рисовать-то? Бумаги нет.

Гардеробщица подсобила. Принесла листок в клетку, на обратной его стороне корявым почерком были нацарапаны требы за упокой. Но нам другая сторона не нужна. Мы за здравие. Пригляделся внимательно — нарисовал. Точно!

— А вторую?

— То же самое?

— Да.

Нарисовал то же самое.

— А на чем серьги висят?

— На ушах.

— А уши где?

— На голове.

— Ну это, наверное, нарисовать невозможно…

— Нарисую.

Нарисовал — замечательно!

— А что у мамы на ногах?

— Сапоги, с каблуками. Сейчас нарисую.

Залез под стол, чтобы посмотреть на сапоги повнимательней, вылез, перевернул лист и на свободном месте нарисовал сапог.

— Как вылитый, — восхищается мама.

— Ну все, — говорю, — до свидания. Спасибо тебе. Меня ждут.

— Коль, ты постой тут, около тетеньки, я сейчас… Сколько я вам должна? — шепчет мне на ухо.

— Нисколько.

— А что же с ним такое, с моим сыночком?

— Ничего. Отличный парень.

— Значит, по-вашему, он нормальный?

— Нормальный.

— А почему они говорят, что ненормальный?

— Хотите мне заплатить?

— Да.

— Назначаю плату.

— Какую? — бедная женщина аж побледнела.

— Не водите его к психологам, никого не слушайте. Меня в том числе. Вы же чувствуете своего ребенка. Он какой, по-вашему?

— Хороший. Добрый. А в саду никак.

— Значит, сад ему не подходит.

— Ой, ну спасибо вам, успокоили… Может, справочку дадите?

— А печать вам не нужна? — пошутила я, но она моей шутки не поняла. Видно, достали ее в детском саду.

— Пока, — помахала я с лестничного пролета мальчишке, — рисуй давай!

— Я тебе завтра внучку приведу, — донесся до меня голос гардеробщицы, — а то цельный день телевизор смотрит…