Движение образует форму

Макарова Елена Григорьевна

Думаю, люблю, ненавижу в цветах и в формах

 

Нынешнее начальство обосновалось в Малой крепости, в том же здании, где заседали высшие чины нацистского главнокомандования. Здесь все симметрично. У здания газоны с тюльпанами и нарциссами, здесь же стоят черные машины директора и замдиректора. Машина главного оформителя, маленькая и рыженькая, прячется на складском дворе, так что никогда не известно, на работе он или нет. А вот с начальством ясно.

Опять совещание. Теперь по поводу ящиков. Поступило сообщение, что на территорию завозятся ящики. Для чего?

Объясняю.

— Кто за них платит?

— Никто. Завод в лице директора господина Махачека отдает нам их бесплатно. Кроме того, их возят на заводской машине и устанавливают на месте, тоже бесплатно.

— Тогда все в порядке, — говорит директор мемориала. — В чем проблема?

Подчиненные пожимают плечами. Вроде ни в чем.

Главный оформитель стучит на нас начальству. Слишком уж вольно мы себя ведем, игнорируем все его советы.

— Нам нужна физическая помощь, а не советы. Все чертежи у вас на столе.

Два дня с рассвета до заката Маня с рабочими воздвигали ящичные стены «квартиры» и «чертежного зала». Какие-то ящики пришлось заменять, не тот формат; рабочие ездили взад-вперед на открытом грузовичке с подъемником, отвозили одно, привозили другое. Плотник Ярда принес специальные подпорки, с помощью которых он выровняет секции. Пол неровный, стены неровные, а ящики должны стоять прямо.

Ярда никогда не сидит; по-моему, он не знает о существовании такой позы. Измерил расстояние между секциями, где будет дверь, еще что-то измерил, записал в блокнот. В синем халате много карманов, и в одном из них всегда что-то припасено для Мани. Пряник, конфетка. Он ее уважает — «файна голка», то бишь хорошая девчонка, «вельми хытры а ма златэ руце» — очень умная и руки золотые.

Руки на самом деле черные. И у Мани, и у меня. И в ноздрях черно. Так хочется в душ, отмыться от грязи. Зато красота! Стены покрашены, Франта-график привез на пробу цветные распечатки «Пива и раков» и «Красных наездников» — такие у нас будут «обои» на двух участках стены. Эти эскизы киновского пром-дизайна, скорее всего, предназначались для салфеток или упаковочной бумаги. Приложили к стене — смотрится.

С Франтой мы работали над Бединой выставкой и чешским каталогом. Огромный, с всклокоченной седой гривой, быстрый как молния, он легко управляется с тяжелыми прессами и печатными машинами. Смешно смотреть, как он тычет большущими пальцами в клавиши лэптопа. Не его формат. Однако именно за лэптопом мы и проводим с ним эти дни.

Тексты на трех языках — самая трудоемкая работа. Особенно на этой выставке, где так тесно переплетены искусство и литература.

Название выставки: Франц Петер Кин (1919–1944). Думаю, люблю, ненавижу в цветах и в формах.

Тексты на ящиках. Автобиография (первый зал, первая стена)

«Я родился 1 января 1919 года в Варнсдорфе. Посещал реальную школу в Брно. Аттестат с отличием плюс особая похвала по трем предметам. Шесть семестров Академии в Праге. В прошлом году одна картина куплена министерством образования. Одновременно я посещал чешский киносеминар, где выучился на сценариста, и Официну Прапензис (частное училище книжной графики в Праге. — Е. М.). Последние политические события ставят под вопрос мое развитие как художника».

На этом и обрывается автобиография, начертанная на оборотной стороне альбома для набросков. 1939 год. Через пять лет история выставит в его биографии последнюю дату. Незадолго до этого, в минуту отчаяния, Кин напишет любимой женщине: «Как слепые у Брейгеля погружаются в трясину, следуя за слепым поводырем, точно так же тонут в дерьме все мои надежды, планы и виды на будущее, невозможно это остановить. Мне 25 лет, я восемь лет учился, но так и не постиг смысла этой простой профессии. Неудача, которая постигает художника в его высоких намерениях, прибавляет ему чести; увы, в моем случае это не так. <…> Я слишком поздно научился применять верные методы работы в живописи, не под силу мне реализовать это знание в нынешних обстоятельствах… Нет, это просто невозможно». (Из письма к Хельге Вольфенштейн, Терезин, 1944 год).

— Убери слова из статьи, — говорит Франта. — Тогда вторая часть будет во втором зале. Со слов «Как слепые у Брейгеля…». Сорок четвертый год, Терезин. Все правильно.

Франта был влюблен в прошлую выставку и теперь влюблен в эту. Его вдохновляет идея с ящиками и текстами, вытисненными на рейках. Тексты изготовляются по шаблонам. Сначала дизайн и печать, потом нанесение полос на деревянные рейки, прокраска белым, снятие негативного слоя типографской бумаги, проверка, все ли буквы на месте, чистка (иногда краска остается внутри буквы, острым ножичком все это убирается) — полно работы! Местный оформитель склонял нас к ленивому пути — отпечатать все на прозрачной бумаге и наклеить на дерево. Маня сказала твердое «нет».

Франта обещал отрядить на работу старших дочерей; директор варнсдорфской школы, где учился Кин и где ныне висит памятная доска, тоже пообещал помочь.

Справимся. Пока надо разобраться с типами текстов и, соответственно, размером букв, определиться со шрифтами. Какие еще есть виды текста, кроме ящичных? Для больших витрин, тематические. Например, этот. Относится к периоду, когда Кин преподавал на курсах промграфики в Виноградской синагоге.

С января 1941-го Кин вел два курса в день — утренний и вечерний. Помимо практических занятий в программу входили теория композиции, история искусства и прикладной графики, учение о красках, материалах и стилях, а также применение разных шрифтов в оформлении рекламы. Среди сорока четырех его учеников были люди разного возраста и профессий.

«Я многому научился в области прикладной графики, настолько, что смог пойти на такое рискованное предприятие, как преподавание, и теперь, спустя два месяца преподавательской деятельности, результат показывает, что я был прав. Я рисую очень много, но все мои коллеги из академии презирают меня, потому что реализм — фуй. Кроме того, делаю обложки для книг, кроме того, я должен работать почти до одиннадцати часов, поскольку курс занимает очень много времени. А еще читаю замечательные книги, которые дают мне новую систему координат и которых хватит, по-видимому, на ближайшие два года».

— Стой, — говорит Франта, — где-то я видел план курсов, написанный Кином от руки.

— В макете книги. На выставке его не будет.

— Знаешь, на что я обратил сейчас внимание?

— На что?

— Перечисление через запятую — это поток. Он не читается. Покажи, как было у Кина.

— Пожалуйста.

«Курсы в Виноградской синагоге

План

Практика

1) Шрифт: гротеск, антик, готический, древнееврейский

2) Плоский орнамент, узорная бумага на форзаце, узор или орнамент на ткани, упаковочная бумага и т. д.

3) Упаковки и коробки

4) Объявление-анонс, газетное объявление в рамочке, марки, типографическая композиция (набор)

5) Плакаты в помещениях и на улице, проспекты и журнальная обложка

6) Суперобложка, обложка, иллюстрация, страница набора

7) Приглашение, календарь, меню и т. д.

8) Обнаженная натура, голова, натюрморт, этюды к пейзажам (для использования в графике)

9) Декоративная скульптура

Теория

1. Теория композиции, история искусства и прикладной графики, учение о красках, материалах и стилях

2. Применение разных шрифтов в оформлении рекламы»

— Другое дело! Все конкретно. Человек читает и видит перед собой вещи из перечня.

— Не все. Декоративную скульптуру не видит.

— Тогда вычеркни девятый пункт.

— Так я не могу. Или документ, или авторский текст.

— Берем документ. А вот этот текст будет рядом с ним в узкой витрине.

«В застекленных витринах экспозиции участников групповой выставки — работы художника Петера Кина, ученика пражской академии. Даже при беглом осмотре они не могут не привлечь к себе внимания. Он особенно талантлив в области иллюстрации — психологическая аранжировка в стиле сфумато передает главное настроение романов Достоевского, Вассермана и прочих».

— Франта, не путай меня. В узкой витрине будет отрывок из газеты с переводом. Это — подпись к экспонату. Я разделила тексты по рубрикам, смотри: первое — к ящикам, второе — к большим витринам, третье — к узким витринам с фотографиями и мелкими объектами, четвертое — обычные подписи к объектам, рисункам и картинам. Рецензия — это маленькая подпись, относится к третьей категории. План курса — ко второй.

— Теперь все ясно. В любом случае замени свой текст киновским. Вернемся к ящикам. Автобиография — с ней мы решили. Дальше: стихи, отрывки из пьес, отдельные высказывания. Давай пример.

— Вот — из либретто к опере «Император Атлантиды»:

Дуэт

Ангел смерти и Арлекин

Дни, дни, кто купит наши дни?

Красивые, свежие и нетронутые, все как один.

Кто купит наши дни?

Быть может, удача зарыта в одном из них —

станешь ты королем!

Кто купит дни? Кто купит дни? Старые дни по дешевке!

Речитатив

Арлекин

С тех пор как сам себе я надоел смертельно,

мне в шкуре собственной так стало неуютно…

Уж лучше ты меня убей… В конце концов,

это твоя работа.

А мне, признаться, скучно невозможно.

Ангел смерти

Оставь меня в покое;

мне не убить тебя, ты все смеешься

сам над собой и потому бессмертен.

Что, откуда и когда — внизу курсивом. Теперь смотри: умножь то, что есть, на три языка, подели строки на три ящичные рейки — никак не поместится. И это нам на пользу. Делим текст на две колонки: дуэт слева — речитатив справа. Там, где ты хочешь это расположить, секции стоят друг к другу под углом девяносто градусов. Получится диалог. Это будет красиво. Белые буквы проступают на темном дереве, не лезут в глаза. Тот, кто не любит читать, пройдет мимо. Тот, кто любит, остановится. Теперь давай стихи. Любые.

Из дней, которые прячутся по углам, я создаю свой портрет и вешаю на стену, а он срывается со стены и идет по горам и полям в погоду солнечную и в погоду ненастную. Он во времени ледяная прореха, он прошлого замызганное эхо. У портрета лица моего черты и говорит он моим голосом. Глаза мои слепы, его — пусты. Он идет, спотыкаясь о правду голую, любит и ненавидит, плачет, смеется портрет, но сердца моего у портрета нет. Сердца моего нет. Иногда возвращается и глядит на меня в упор. Понатворил много дурного он, бессовестен он. А я одинок и хвор. К рукам его липнут чужие печальные новости и горе чужое. И сердце бьется в груди моей: себя пожалей, а его убей. А я говорю портрету: ступай дорогой своей.

— Посчитай строчки. Три секции заняты. Ох уж эти ящики… Как ты на них напала?

— Это они на меня напали. Мы шли с Маней по дороге в Богушовице и видим — заводской забор, ворота открыты…

— А, это там, где затаривают фрукты!

— Да. Мы с Маней заглянули туда. Мы все время искали материал. Самым подходящим был строительный картон, но тексты он бы убил, как любая стена. Они бы уже не играли самостоятельной роли.

— Зато потом в ящики с текстами уложат яблоки, заколотят и отправят куда подальше. Передвижная выставка!.. А что с письмами Кина, ты хотела показывать их на экране, как кино?

— Да.

— Покажи какое-нибудь.

«Прага, 25 ноября 1940

Мой дорогой Вольфганг!

Впервые хочется подкрутить номер года в дате, ибо кто знает, когда настигнут тебя эти строки. 20 месяцев тому назад мы сказали адье на Вильсоновском вокзале, после чего меня еще долго приветствовали твои вдохновенные открытки из Италии; в то время я действительно думал, что скоро за тобой последую. Я еще полностью не расстался с этой надеждой, и очень надеюсь на то, что мы, пусть и через двадцать лет, но отпразднуем встречу, которая невозможна сегодня. Но кругла Земля, и друзья со схожей судьбой не могут быть разлучены навечно. Фактически ты мой единственный друг периода тех душевно-счастливых лет, когда я жил в предчувствии какого-то невероятного будущего.

Не то чтобы эти пару месяцев меня уж очень состарили, но я усвоил кое-что из опыта еще-не-прожитого: интеллектуальная изоляция совсем не способствует резвости духа; однако происходящее гораздо страшнее, чем ты можешь себе представить; в нашей ситуации мы можем думать только о выживании.

Таковы приблизительно рамки, в которые мы поставлены.

У меня курс графики с 25 учениками, работаю 10 часов ежедневно и стараюсь рисовать в субботу и воскресенье для себя.

С какой завистью смотрел я прежде на своих друзей, которым, чтобы дышать, нужно было писать картины; мне же казалось, что я тут человек случайный. Теперь я живу живописью. Как тебе это объяснить? Я думаю, люблю, ненавижу в цветах и в формах!»

— Это же строка, вынесенная в название выставки!.. Последний абзац я бы обязательно включил в экспозицию, в секцию живописи. Звякни Мане, пусть высчитает количество реек на стене перед входом, минимальную высоту и длину каждой.

Пока я говорю с Маней, Франта открывает программу «Индизайн», переносит туда текст автобиографии. Первый зал.

— Ну что она там?

Не дожидаясь звонка, Франта делит текст на равные отрезки.

— Видишь, одно под другим не встанет, ты забываешь, что мы все умножаем на три!

— Вот, Маня прислала эсэмэску с размерами.

— Не надо было ее утруждать, — говорит Франта. — Смотри, если даже брать по самому минимуму — четыре сантиметра высота слова и два сантиметра интервал между словами, — уже можно сказать, что названию вставки нет места на досках. А значит, оно не должно там быть. Знаешь, где ему место? На белой стене против входа, там, где фотография. Стена 2,4x2 метра. Фото — 1,8x1,5. Мы входим и видим: подросток Кин снимает сам себя в витрине магазина, и тут же большими буквами — название выставки. Все собрано.

— Теперь ты забыл про три языка!

— С этим я еще поиграю. На следующей неделе привезу несколько вариантов, испробуем на месте. Мне еще нужны картинки и тексты для буклета и приглашения.

— Я хочу вот этот акварельный автопортрет.

Франта всматривается в плывущее лицо в берете.

— Какой рисунок! Но тут нужна тонкая цветопередача. Может, проще взять черно-белый, с бабочкой? Или фото, где он сидит на мусорном баке?

— На мусорном баке он у нас будет сидеть в центре двора, это фото я берегу для инсталляции. Представь себе форму кровати…

— Не могу. Не помню, как она выглядит…

— Тогда представь букву U. На одной ее стороне, лицом к смотровой вышке, будет сидеть Кин, а с внутренней стороны — зеркало, в него будет смотреться киновская семья, — помнишь фотографию, где его родители, бабушка и дедушка, дядюшка Ричард с женой Марией сидят на скамейке? Где-то в метре от них будет стоять настоящая скамейка, похожая на ту, что на фотографии, и тот, кто на нее сядет, станет частью киновской семьи…

Я объясняю, Франта чертит в компьютере.

— То есть вся эта штука будет метров пять в длину и метра три в ширину?

— Где-то так.

— Но фотография на мусорном баке узкая.

— Да. И зеркало будет таким.

— А что на той стороне, которая смотрит на расстрельную стену?

— Фото Кина за мольбертом в пражской квартире. И название выставки.

— Все это сложи в отдельный файл, с текстами. Акварельный портрет, говоришь? Только на дорогой бумаге. Вместо трехсот напечатаю сто. По цене пройдет. Все, я пошел. Нет, не пошел. Кто-то обещал кофе.

Я варю кофе, Франта разговаривает с женой. Марушка, Терезка, Кочка… Одну забрать из садика, другую отвезти на вокзал… Ездит он на сумасшедшей скорости, однажды ему чуть голову не снесло. «Его не переделаешь, — говорит Милада, — только Богу молиться». Жена у Франты верующая, другая бы его не выдержала.

— Три ложки сахара, если можно!.. Я заметил, — говорит Франта, — что ты выбираешь похожих людей. Фридл, Ведя, Кин — все художники, все педагоги, все занимались дизайном, писали что-то выдающееся…

— Бедя не писал.

— Не писал, так говорил. Его ж не убили.

Франта сбегает по лестнице, влетает в машину и исчезает из виду.

Он прав, меня действительно притягивает к себе особый тип людей. Может, втайне я мечтаю о том, чтоб и меня не забыли? В книге о Кине воспоминаниям его учеников отведена отдельная глава.

«Это был гениальный человек, в свои двадцать лет он успел прожить целую жизнь, жениться, стать большим художником, поэтом, — стихи он писал по-немецки, говорил по-чешски… Вокруг него всегда были люди.

Я с малолетства черкала бумагу, и родители устроили меня рисовать к Петеру Кину. Занимались мы в пражской Виноградской синагоге, на нашем курсе было человек двадцать. Мы не имели права ходить в школу, и еврейская община организовала различные курсы. Я была очень стеснительной, всегда забивалась в угол, боялась быть на виду. Петер это заметил и помог мне освоиться…

Мы рисовали модель, а Ильза, жена Петера, читала нам вслух стихи, иногда мы слушали прекрасную музыку, а в перерывах рассматривали книги по искусству. Помню, на меня огромное впечатление произвели рисунки Домье, и Петер, заметив это, разрешил мне взять книгу домой.

Это была какая-то невероятная атмосфера, в ней рождались удивительные мысли и чувства, ничего подобного я в жизни не испытывала, ни до, ни после. Райский остров в эпицентре землетрясения. Остановленное время».

«Для нас, еврейских ребят, эти курсы были оазисом. Здесь мы снова чувствовали себя учениками, полноценными людьми. И делали потрясающие успехи. У Петера была уникальная система преподавания. Он вдохновлял нас, и мы легко выполняли сложнейшие задания. Петер подсказывал мне, какие выставки посмотреть и какие книги прочесть. Чтобы не ходить на выставки, где надо было прятать звезду, я ходил рисовать в читальню, брал альбомы Дюрера, Леонардо, Жерико и других и делал копии.

Петер был неисчерпаем, в его альбомах для набросков можно найти все — пейзаж с видом на Градчаны, Ильзу за швейной машинкой, лица студентов, философские размышления, эскиз плаката, письмо к ученикам, эскизы детских игрушек, мосты, парки, жанровые сцены или пса, спящего перед дверью. Жаль, что курсы продолжались всего десять месяцев. Кин с грустью объявил, что курсам пришел конец, и для поддержания в нас веры в будущее раздал всем свидетельства: господин такой-то десять месяцев посещал курсы прикладной графики…»

Так же, как и Фридл, Кин не только учил практическому делу, но и читал своим студентам лекции по искусству, рекомендовал художников. В Терезине ему удалось, пользуясь расположением влиятельных лиц из организации еврейского самоуправления, пристроить своих пражских учеников в чертежный отдел. Тем самым Кин подарил им бесценный подарок — год, а то и два жизни. Служащие этого отдела продержались в Терезине до конца сентября 1944 года.