Движение образует форму

Макарова Елена Григорьевна

Беседа с Сережей

 

При подъезде к Иерусалиму взошло солнце и обдало жаром выжженные желтые холмы с белыми домами. Микроавтобус въехал в город, скоро дом. С весны я была дома всего один месяц.

Сережа выбежал навстречу, взял чемодан.

— Жуткая тяжесть — как ты это волокла?!

— Там книги.

— Наши?

— Только одна наша. Больше мне не досталось. Раскупили на презентации.

Всякий раз, возвращаясь в Иерусалим, я удивляюсь: где мы живем! Светло, балкон выходит в сад и тихо, как в деревне, притом что до Старого города — пятнадцать минут ходу. Все наши съемные квартиры на одно лицо — они напоминают библиотеку или архив. У нас нет гостиной, везде стоят компьютеры и валяются бумаги. Мы с Сережей работаем в смежных комнатах и пересылаем друг другу тексты и электронные сообщения. Общение в реале происходит на кухне.

Сережа вынимает из чемодана нашу книгу. Здорово вышло! И эта обложка с куклой…

Весной, вернувшись из Терезина, мы отметили удачное окончание проекта, для которого Сережа писал гранты, а теперь, тридцатого июля, в день рождения Фридл, — выход книги про детей и воспитателей гетто. Я принесла куклу с обложки и посадила ее на стул, рядом с нами.

Кукла — объект, всплывший после наводнения 2002 года. Ее я тоже купила во время семинара со студентами. Вот, оказывается, сколько всего произошло тогда! Стоит ли переживать, что Сохнут не дал нам довести проект до конца? «Жизнь умнее нас», — говорил мой дед. В свете наших исследований это, конечно, спорное утверждение.

В антикварном магазине были две вещи из гетто, всплывшие после потопа, — самодельная кукла и самодельная игрушечная коляска. С драгоценными покупками я шла по солнечному парку — по тому самому парку, где в июне 1944 года маленькие девочки возили кукол в колясках. Это шоу было разыграно перед инспекцией Красного Креста, но маленькие девочки об этом не знали. Инспекция отбыла, шоу закончилось. Но девочки продолжали возить своих кукол — теперь уже на рисунках.

Я остановилась и внимательно посмотрела на куклу. Это же работница туалетной службы! Именно о ней упоминала Фридл в своей лекции о детском рисунке! И эта история тотчас превратилась в предисловие к книге. Все материализуется.

От вина, от усталости или оттого, что мы с Сережей уже столько лет вместе, не всегда понятно, кто из нас что говорит.

— У меня было странное ощущение в этот приезд (это точно я). Лето такое же жаркое, как в сорок четвертом году. Помнишь, Вилли Малер в июле писал в дневнике: война окончена. А в конце сентября его депортировали в Освенцим. Я смотрела на старые каштаны и вязы, ходила по тем же дорожкам в парке… Помнишь, кто-то, увидев ряды терезинских папок на стеллаже, сказал: «Прямо как в адвокатской конторе!» Мы адвокаты!

— Терезин изменил нас. Образовался иной круг друзей. Старики, пережившие Освенцим, походы смерти, потерю близких — и при этом всегда готовые нас принять, помочь, утешить…

— В Герцлии я навестила Мириам, припомаженную старушку в красном костюме, которая играла в бридж с Бедей и Ханой. Ее имя значилось на афише терезинского кабаре. «Никакого кабаре я не помню, — сказала она с огорчением. — После Терезина был Освенцим, поход смерти, пьяные русские солдаты…» Она готова была мне рассказать все, что угодно, раз уж я приехала, — видно, ей очень одиноко. Ну и рассказала. Одна история страшней другой. При этом утешала: «Сейчас это кончится, а дальше будет хорошо». Хорошо не становилось, и она меня жалела. А наутро позвонила и говорит: «Я вспомнила песню из кабаре!» Они всю жизнь молчали, не хотели огорчать близких, хотели жить новой жизнью. Как Мауд. Все, что осталось у нее после гибели возлюбленного, спрятала в сейф.

— Если бы ты не задала ей тот вопрос — есть ли у нее в жизни секреты, — не было бы ни фильма, ни книги. Я уж не говорю о детских рисунках… Как ты их перерисовывала, сидя в кабинете тогдашнего директора Еврейского музея. Тебе приносили оригиналы, кажется, по сто рисунков в день… Тогда весь твой интерес был сосредоточен на лечении детских травм. Начался Терезин. Я переводил тебе с немецкого, ты мне — с чешского. В советской крепости в ту пору образовались проломы. Это и помогло тебе попасть в Прагу после двадцати лет невыезда.

— У нас ведь еще где-то лежат две общие тетради… Это перерисовывание помогало следовать за ребенком. Думать его мысли.

— И устроить выставку детских рисунков из Терезина в ЦДХ на Крымском Валу…

— Все это было так давно… Когда мы взялись за эту тему, точнее, когда она взялась за нас, мы все переводили на русский, печатали на машинке в трех экземплярах под копирку, и нам казалось, что мир будет потрясен этим феноменом…

— Ничего нам не казалось. Это и есть феномен.

Я рассказываю Сереже про новый проект. Франц Петер Кин.

— Ты с ума сошла, — говорит он, — опять немецкий язык… Когда мы закончим еще два терезинских тома?

— Кин был иллюстратором книг, учил студентов, писал потрясающие вещи, одно либретто к «Императору Атлантиды» чего стоит…

— А семинары? — выдвинул Сережа последний аргумент.

— Буду давать уроки из Терезина. Ведь никто не знает, откуда я пишу.

— Но как можно сосредоточиться на таких разных вещах?

— Это не разные вещи, в том-то и дело.