Деревянный хлеб

Повесть посвящена послевоенным годам, взрослению подростков в это трудное время, когда перед ними со всей остротой встали вопросы морального выбора.

«Следователь спросил:

— Вы понимаете, что чуть не убили его?.. Вы знали его раньше?

Он не сразу ответил:

— Давняя история… Это началось в тысяча девятьсот сорок седьмом году…»

Где они жили

Город стоит у реки, на высоких овражистых холмах. По холмам взбираются домики. Над домиками торчат остовы колоколен и соборов Митрофановского и Алексеевского монастырей, огрызки заводских труб, похожие на минареты, и развалины бетонного элеватора: своей махиной они придавили все вокруг, даже дом Саньки. А выше города — только серое, голубое или белое небо и желтое солнце, когда оно есть.

Санька с мамой и бабушкой жили на горе, в кирпичном доме. Он был очень большой — четырехэтажный, еще дореволюционной постройки. Высоченные потолки да еще крутая крыша. Такие большие дома обычно называют зданиями. Но жильцы назвали казармой.

В казарме обитал кто попало: кто туда попал — если точнее. И рабочие, и служащие, и продавцы, и даже один случайный сапожник, почти что миллионер.

Дом был бесконечный — в триста двадцать два Санькиных шага.

Вечером, при свете единственной лампочки, концы узкого коридора скрывались в космической тьме. Страшно идти вечером в уборную — надо строго держаться середины коридора: у ста дверей, слева и справа по пути, стоят вверх дном звонкие мусорные ведра. Заденешь — не оберешься грохоту!

Его друзья

У Саньки был только один друг в доме — Витька Коршунов, по прозвищу Коршун. В этом году он перешел в пятый класс и имел свидетельство об окончании начальной школы, отпечатанное на хрустящей денежной бумаге с разводами. Его семья недавно вернулась из Польши, где отец, пока не демобилизовали, служил в саперных войсках. Там Витька учился в специальной русской школе, сначала в самой Варшаве.

«В Праге еще ничего, — говорил он. — А вся Варшава разрушена похлеще нашего!» Их-то город был разрушен почти полностью. «В какой еще Праге? — смеялись ребята. — Прага в Чехословакии!» — «Неучи географические, — усмехался Коршун. — Это другая Прага, Варшавский пригород. По-ихнему, предместье. У поляков город называется «място», вроде нашего «место». Дошло? Дзенькуе бардзо, панове, — и важно переводил: — Большое спасибо, товарищи».

Коршун был известен всем пацанам своим обгорелым пузом. Кожа на животе у него коричневая, сморщенная. Такую кожу ребята видели в бане у бывших танкистов.

«Немцы много мин в Варшаве оставили, — рассказывал Витька. — Мы их с саперами разряжали. И я раскопал заряженный огнемет, сбоку проволочка, заденешь — как полыхнет горючей смесью на двадцать метров — одни угольки! Я проволочку перерезал, а вторую, дурак, не заметил! Вот и задело слегка».

«Врешь?!» — изумлялись ребята.