Чёрная тень

Говард Роберт

Поделиться с друзьями:

…Вернувшись из Афгулистана в хайборейские королевства, Конан присоединяется к восстанию, поднятому принцем Кофа Альмуриком против короля Страбонуса. Восстание было подавлено и мятежное войско беспощадно истреблено на краю пустыни…

 

1

Полдневное солнце насквозь прожигало песок пустыни, раскаленный воздух дрожал, струился волнами. Конан, коснувшись растрескавшихся губ огромной ладонью, бросил взгляд на бесконечные барханы, уходившие к горизонту. Некоторое время он стоял в неподвижности, безразличный к палящей жаре и жалящим укусам солнечных лучей. Он был почти обнажен; лишь талию охватывали шелковая набедренная повязка да широкий кожаный пояс, отделанный золотом, с которого свисали кривой меч да кинжал. На руках, бедрах и голенях киммерийца алели свежие царапины.

У его ног, обхватив колени и уткнувшись в них светловолосой головкой, сидела юная девушка. Кожа ее светилась белизной, резко контрастируя со смуглой дубленой шкурой Конана, легкая туника без рукавов была скорее намеком на одеяние; она не скрывала почти ничего — ни стройной шеи с завитками светлых волос, ни крепких маленьких грудей, ни круглых коленей.

Будто желая пригасить ослепительный блеск пустыни, Конан помотал головой. Затем, приподняв кожаную флягу, стиснутую в его сильных пальцах, тряхнул ее, пытаясь определить на слух, много ль там воды. В бурдючке чуть заметно булькнуло, и киммериец, нахмурившись, сжал челюсти; смуглое лицо его потемнело.

Девушка тоже услышала этот звук — не плеск воды, а, скорее, воспоминание о нем. Вздрогнув, она жалобно простонала:

— Конан! Пить! Пить! — Затем глаза девушки скользнули по раскаленным желтым пескам, и в голосе послышался ужас: — Смерть, одна смерть кругом… О Конан, Конан! Нам не выйти отсюда!

Огромный киммериец промолчал, рассматривая барханы; казалось, он собирается испепелить их взглядом. Так глядит воин на врага — смертельного врага, с которым через миг придется скрестить оружие. В синих зрачках варвара пылали злоба и упрямство.

Потом взгляд его спустился к девушке. Выдернув затычку, он поднес горлышко бурдюка к ее пересохшим губам.

— Пей! — велел он. — Клянусь Кромом, ты можешь пить, пока я не скажу. Пей!

Она глотала теплую воду скупыми крохотными глотками и пила до тех пор, пока бурдюк не опустел. Лишь потом тусклые ее глаза вспыхнули; она поняла, что воды нет и больше не будет.

— Конан! Зачем ты это сделал, Конан? Я выпила все, все! И тебе не осталось ни капли!

Выпрямив спину, киммериец отшвырнул пустой бурдюк.

— Выпила, так не ной! — буркнул он. — Побереги силы, Натала.

— Но ты же не сказал, нет… не сказал… — на глаза девушки навернулись слезы.

Не обращая на нее внимания, Конан застыл, выпрямившись во весь рост, похожий на исполинскую статую из потемневшей бронзы. Взгляд его, устремленный к горизонту, к таинственной багровой завесе, дрожавшей над песками, был полон ненависти. Казалось, он чувствует, что свет земной скоро сменится для него вечным мраком и холодом, но варварский нрав киммерийца, упрямый и несгибаемый, не желал мириться с гибелью. Сила еще не оставила его, но он не строил иллюзий; он знал, что без воды яростное солнце иссушит его плоть за день или два. И ему было ясно, что первой жертвой станет светловолосая Натала, совсем уже обессилевшая. Убить ее самому? Смерть от меча, стремительного, как проблеск молнии, милосердней мучительной гибели от жажды… Один удар, только один… И он не увидит ее страданий, не будет бессильно глядеть, как она теряет разум, стонет, хрипит, пытается зачерпнуть ладошкой пригрезившуюся воду.

Клинок киммерийца начал выползать из ножен — медленно, очень медленно, на палец за один вздох.

Вдруг рука варвара дрогнула. Из раскаленного воздуха взгляд Конана неожиданно выхватил едва различимый силуэт городской стены.

«Пригрезилось, — подумал он с досадой. — Мираж… очередной подарок коварной пустыни…»

Будто желая разубедить себя, киммериец приложил руку к глазам, слезящимся от солнца. Вот сейчас заманчивое видение поблекнет и растворится в воздухе… Но вопреки — или, скорее, соответствуя тайным желаниям Конана, городские башни и луковицы минаретов обретали все более четкие контуры.

Девушка, заметив волнение своего спутника, привстала на ноги и устремила взгляд, полный надежды, к горизонту.

— Что там такое, Конан? — прошептала она едва слышно. — Оазис? Неужели мы спасены?

Киммериец не спешил с ответом. Он протер полуослепшие от палящего солнца глаза, затем еще раз недоверчиво покосился на город. Видение не исчезало, оставалось неподвижным в мерцающем мареве.

— Кром! Что бы там ни было, надо идти, — сказал он, подхватывая на руки легкую, словно перышко, Наталу.

— Пусти меня, Конан, — запротестовала она слабым голосом. — Я могу идти сама.

— Нам надо спешить, — отрезал киммериец. — Кругом камни, ты можешь порвать свои сандалии. Успеть бы добраться к городу до заката…

Надежда на спасение влила новые силы в стальные мышцы варвара. Он перелетал с бархана на бархан, попирая крепкими ногами раскаленный песок. Теперь каждый его шаг становился осмысленным — варвар из варваров сражался за свою жизнь.

Конан и Натала с трудом уцелели после разгрома армии мятежного принца Альмурика. Много бед принесло его буйное пестрое воинство, которое вихрем промчалось по королевству Шем, утопив в крови северную границу Стигии. Затем орда вторглась в Куш, где ее и постигло поражение. Армии стигийцев и кушитов соединились и на краю южной пустыни взяли неприятеля в кольцо. Подстегиваемые чувством справедливой мести и скорой добычи, воины не щадили никого. Киммериец успел ухватить мечущегося по полю сражения верблюда, закинул на него девушку, прорвал ряды неприятеля и устремился по единственно возможному пути — в пустыню.

Натала была родом из Бритунии. Конан увидел ее случайно на невольничьем рынке в одном из шемитских городов, захваченных ордой Альмурика. Светловолосая пленница обожгла варвара презрительным взглядом.

«Эта малышка мне по душе», — сказал себе киммериец.

Он взял ее, ни у кого не спрашивая на то дозволения, как поступал всегда, когда ему хотелось.

«Лучше варвар из Киммерии, чем шемитский сераль», — с радостью подумала юная рабыня. Для гордых северных женщин судьба одалиски была худшим из всех возможных зол.

Но теперь жизнь и судьба обоих беглецов висели на волоске. Несколько ночей Конан и его спутница не смыкали глаз, уходя от погони. Когда стигийцы наконец отстали, им стало ясно, что обратной дороги нет. Вокруг расстилались раскаленные пески Туранской пустыни, и надежда на спасение таяла, как мираж.

Верблюда, их живой корабль, долго носило по горячим песчаным волнам, пока он не пал замертво. В полузабытье, под палящим солнцем, беглецы продолжали свой путь пешком. Девушка была сильной и выносливой, но справляться с жесточайшей жаждой ей становилось все труднее и труднее. Увязая по щиколотку в горячем песке, она чувствовала, как едва пульсирующие жизненные силы покидают ее.

Тошнотворный туман и тупое безразличие обволакивали мозг Конана, но из последних сил, стискивая зубы, он упорно брел дальше и дальше.

Зов неожиданно выплывшего из знойного марева города был так силен, что инстинкт подсказал варвару: это не мираж! Что ждало их там? Новые враги? Скорее всего, так… Но с ними можно сразиться! Жажда битвы внезапно охватила киммерийца, вдохнув в него новые силы.

Солнце уже висело низко над горизонтом, когда они погрузились в прохладную тень огромных закрытых створок городских ворот. Перед ними, на высоту не менее тридцати футов, возносились крепостные стены — зеленоватые, они блестели, словно были отлиты из стекла. Конан быстро взглянул вверх, но ничего подозрительного не заметил. Странно, уж не заснула ли стража? Он ударил себя кулаком в грудь и испустил вопль, способный разбудить мертвых. Но ответом была тишина. Варвар ударил в ворота рукояткой меча, однако лишь гулкое эхо отозвалось и тут же утонуло в песках. Натала, напуганная странным заговором тишины и эха, мгновенно насторожилась, увидев, как ее спутник навалился всей тяжестью на ворота, и те вдруг без скрипа начали открываться. Конан тут же отскочил и прижался к стене, ожидая внезапного нападения.

Крик девушки разорвал напряженную тишину. Варвар глянул туда, куда она указывала дрожащей рукой, и увидел лежащего за воротами человека. Ничего особенно киммериец в нем не отметил, разве что кожа незнакомца была слегка желтоватой и глаза немного раскосыми. На нем была пурпурная шелковая туника, ноги обуты в плетеные сандалии, к поясу приторочен короткий меч в ножнах, украшенных золотом. Медленно, в раздумье Конан перевел взгляд с тела на просторную площадь, окруженную постройками — они, как и стены, сияли зеленоватым светом. За ними возносились стройные башни минаретов. И нигде — ни души!

Посреди площади возвышался колодец. Вода! Подхватив на руки Наталу, Конан устремился к спасительному источнику. Ворота за ним захлопнулись.

— Может, он живой? — с опаской спросила девушка, оглядываясь на неподвижное тело желтокожего.

Нехотя киммериец опустил девушку и вернулся к незнакомцу, коснулся тела: оно было холодным, как лед в северной стране Имира.

— Нет, он не ранен. Убит! Мертв, как Альмурик, нашпигованный стигийскими стрелами… Ну, довольно! Теперь мы можем наконец напиться, малышка. Клянусь Кромом, я готов осушить весь колодец!

В добрых сорока локтях внизу блестело зеркало воды, но ни веревки, ни подходящей посудины не нашлось. Крик девушки прервал его бесплодные поиски.

Конан резко повернулся — на него летел, вздымая над головой короткий меч, неожиданно воскресший мертвец. Оружие киммерийца было подобно молнии: клинок со свистом рассек воздух, и голова атакующего покатилась по каменным плитам. Фонтан крови ударил из перерубленной шеи, тело мгновенно обмякло; желтокожий, не выпуская из рук меча, рухнул на землю.

— Вот теперь ты точно подох, отродье Нергала! — рявкнул киммериец, потом принялся оглядываться по сторонам. — Что-то нечисто в этом городе, — задумчиво пробормотал он.

Натала, потрясенная увиденным, бросилась к Конану на грудь и зашлась в рыданиях.

— Мы погибнем здесь, Конан! Нам не простят того, что ты сотворил!

— А что мне было делать? Ждать, пока этот безумец отправит нас на Серые Равнины?

Он напряженно вглядывался в стены домов, но странный город по-прежнему хранил зловещее молчание.

— Видишь — никого, — попытался успокоить девушку киммериец. — Желтокожую тварь я спрячу.

Легко подняв одной рукой обезглавленное тело, а другой схватив за длинные волосы отрубленную голову, он потащил свою страшную ношу к колодцу.

— Мы не смогли напиться, — хрипло расхохотался варвар, — так хоть ты похлебай вдосталь!

С этими словами он швырнул тело и голову в колодец. Из темной глубины донесся глухой всплеск.

— А кровь, Конан! На камнях осталась кровь! — прошептала девушка.

— Кровь прольется снова, если я сейчас не напьюсь, — угрожающе произнес варвар: жажда и голод почти довели его до исступления. — Пойдем! Должен же быть здесь хоть кто-то живой!

— О, Конан! — Девушка все теснее прижималась к его могучей груди, стараясь унять дрожь. — Это город духов, призраков и трупов! Уйдем отсюда! Лучше погибнуть от жажды в пустыне, чем сражаться с нечистью!

— В пустыню, как же!.. — яростно пробормотал Конан. — Не раньше, чем меня сбросят с этих стен! Я найду воду, даже если придется поотрубать все головы в этом проклятом городе!

— А вдруг они опять отрастут? — робко спросила Натала.

— Тогда я буду сшибать их, пока не покончу со всеми! Держись за моей спиной и не делай ничего без приказа.

— Как скажешь, мой господин, — едва выдохнула девушка.

Смертельно перепуганная Натала явно переусердствовала в выполнении приказа киммерийца: она неотступно следовала за ним, почти наступая на пятки.

Медленно сгущались сумерки. Дневной свет растворился в лунной голубизне.

Пройдя немного вперед, они очутились перед громадой дворца. Миновав арку, уставшие путники оказались в большом зале, пол и потолок которого покрывал стекловидный зеленоватый камень, а стены — шелковая, украшенная фантастическими узорами ткань. На устланном пушистыми шкурами полу были беспорядочно разбросаны атласные подушки.

Сквозь стеклянную дверь с замысловатым орнаментом виднелась следующая комната. Неторопливо Конан с девушкой прошли череду похожих друг на друга покоев. Казалось, во дворце никого нет. Но киммериец, чуявший опасность, словно зверь, подозрительно поглядывал по сторонам. Его неотступно преследовала мысль, что здесь, за минуту до их появления, кто-то побывал. Вот софа — она еще хранит тепло человеческого тела… Глубокая вмятина на атласной подушке подтверждает, что с нее только что встали…

В воздухе, наполненном незримыми тенями, плавал сладкий аромат благовоний, словно некая мистическая аура окутывавший дворец. Полусонное состояние постепенно охватывало Конана: все происходящее казалось плодом больной фантазии.

Крик Наталы заставил варвара встрепенуться и принять боевую стойку.

— Чего ты вопишь? — рявкнул он, никого не обнаружив рядом, кроме судорожно вцепившейся в него девушки. — Никогда не хватай меня так, шею сверну!

— Посмотри! — не слушая Конана, она тянула дрожащую руку.

Киммериец судорожно сглотнул. На матово поблескивающем столе из черного дерева сияла золотом посуда, полная еды. В кубках искрилось вино.

— Пир! — заревел в восторге варвар. — Какой пир мы сейчас закатим!

— Остановись! Мы не тронем здесь ничего, — произнесла в смятении девушка. — Вдруг кто-нибудь сейчас войдет…

— Лир ан маннанам ман лир! — разразился Конан самым страшным из известных ему ругательств и, схватив Наталу за талию, швырнул ее на позолоченное креслице, стоявшее у края стола. — Тут кишки от голода змеями скручиваются, а она неизвестно чего боится! Ешь, девчонка! Приказываю!

В тот же миг он плюхнулся в кресло у противоположного конца стола, схватил кубок и несколькими глотками осушил его. Этот пурпурного цвета напиток с каким-то экзотическим привкусом действовал подобно дождю, оросившему иссохшее растрескавшееся плато пустыни. Опьяняющий аромат струился от яств, коими щедро был уставлен стол. Словно на заклятого врага, в исступлении набросился варвар на пищу. Яростно рвал он руками куски мяса. Кости трещали под натиском его крепких зубов. Манеры его спутницы тоже вряд ли сочли бы приемлемыми в изысканном обществе, если б увидели, с какой скоростью исчезают в ее маленьком ротике кушанья со сказочного стола.

На мгновение в голове бешено работающего челюстями Конана промелькнула мысль: «А что, если еда и вино отравлены?» Но здравый смысл подсказывал киммерийцу, что лучше быстро умереть от яда, чем медленно — от голода.

Насытившись, Конан поудобней откинулся в кресле и устало прикрыл глаза. Что ж, раз в доме есть свежая еда и питье, значит должны быть и люди, промелькнуло у него в голове. В обволакивающей неге умиротворения продолжил он свои раздумья. Кто знает, быть может, в каждом из этих темных углов притаился враг… Впрочем, имея силу в кулаках, стоит ли об этом беспокоиться?

Ни изысканная еда, ни питье не смогли усыпить тревоги Наталы. В отличие от своего спутника она и не помышляла о сне. Смутное предчувствие заставляло девушку напряженно вглядываться в темноту: от каждой арки и каждого окна тянуло холодом могильных плит. Стены дворца, окутанные зловещей тайной, хранили тягостное молчание. Мучительное ощущение полного одиночества, словно в каком-то склепе, подтолкнуло Наталу к дремлющему киммерийцу. Она потрясла полусонного гиганта за плечи.

— Пойдем же, Конан, пойдем отсюда! — взмолилась девушка. — Я чувствую здесь присутствие зла!

— Замолчи, ничего плохого с нами не бу…

Едва уловимый шорох оборвал киммерийца на полуслове. В следующее мгновение звук этот, во сто крат усиленный, прорвал тишину рокотанием грома. Конан стремительно вскочил и уже держал меч наготове. Взгляд варвара был прикован к стене, скрывающей тайну устрашающего грохота. Бесшумно и осторожно он двинулся вперед; Натала, дрожа всем телом, неотступно следовала за своим защитником.

Они остановились на пороге соседнего зала, где варвар застыл, как лев перед прыжком. Их глаза, постепенно привыкшие к темноте, уловили очертания высившегося у стены предмета, похожего на саркофаг. В нем кто-то лежал. Шаг за шагом Конан и девушка приблизились к усыпальнице.

— Клянусь Кромом, это тот бедолага, которого я спустил в колодец, — прошептал Конан, холодея от тягостного предчувствия.

Однако, присмотревшись, они обнаружили, что одежда лежащего в саркофаге отличалась большей пышностью, чем одеяние обезглавленного — она была сплошь усыпана золотом и драгоценными камнями, и в скудном свете, проникавшем из соседнего зала, мерцала, словно россыпь небесных звезд.

Где-то рядом послышался шорох. Конан отскочил в сторону, потянул за собой девушку.

Они видели тень, отбрасываемую на стену саркофагом и замершей в нем фигурой. К ней медленно и неотвратимо подбиралась еще одна тень, иная: бесформенная, громадная и такая черная, что сердце киммерийца сжала холодная рука ужаса. Он никогда не видел ничего подобного: эта тень не принадлежала ни человеку, ни иному созданию. Тяжелым черным облаком она обволокла лежавшего, вспучилась на стене огромным пузырем и тут же опала. Так же плавно и лениво, как и появилось, черное пятно сползло вниз, открывая очертания ложа: тело исчезло.

Ничто в подлунном мире не могло напугать хладнокровного киммерийца, но увиденное им сейчас относилось вовсе не к этому миру.

Конану пришлось привести в чувство свою бритунку, похлопав ее по щекам — от ужаса девушка упала в обморок.

Но любопытство пересилило страх, и они вновь приблизились к злосчастному месту. Обитое шелком возвышение было пусто, и лишь в изголовье ткань быстро впитывала каплю алой, ярко поблескивающей крови. Только что здесь лежал человек, и вот он исчез, поглощенный неведомым чудовищем, вызывавшем в сердцах людей древний животный ужас. Какие же мрачные силы скрываются в бесчисленных закоулках это треклятого дворца?

Варвар потянул девушку за руку: «Скорей! Подальше отсюда!», но тихий шелест шагов, послышавшийся невдалеке, заставил их замереть. К ним кто-то приближался, мягко ступая босыми ногами.

Тяжелая шелковая занавеска, закрывающая вход в зал, в котором они недавно пировали, отодвинулась, и пред ними предстал человек, удивительно похожий на двух уже виденных в этом странном городе. Он был столь же высок и плотен, в пурпурной тунике, перетянутой в талии расшитым золотом и драгоценностями кушаком; на поясе у бедра висел короткий меч. Равнодушен и скучен был взгляд янтарных глаз незнакомца, и рука его не касалась эфеса меча. И голос его был безразличным, когда он произнес несколько слов на незнакомом Конану языке.

Киммериец заговорил по-стигийски. Ответа не последовало, но блуждающий взгляд незнакомца оживился и дрогнул, наткнувшись на юную бритунку.

— О божественное создание! — Голос его внезапно дрогнул от страсти, с непривычным акцентом выговаривая стигийские слова. — Ты прелестней всех, кого мне доводилось видеть! В какой из благословенных стран родилась ты, златовласая красавица? В Андарре, Тотре или, быть может, в сверкающей звездами державе Кут?

— Что ты несешь, позолоченный болван? — прервал его киммериец, не выносивший пустых речей.

Не обращая на него внимания, мужчина восторженно продолжал:

— Воистину, мне снились многие красавицы, стройные и грациозные, словно газели в прекрасных заоблачных садах! Но ни одна из них не может затмить тебя, о царица моих снов, услада моей души! Твоя кожа белее молока, глаза прозрачней, чем горный воздух, ты слаще нектара! Так иди же ко мне, и взойдем на мое ложе, мягкое, как лебяжий пух!

Легким танцующим шагом незнакомец шел к девушке, протягивая руки, но мощный кулак Конана заставил его отскочить, зашипев от боли. Он изумленно воскликнул:

— Что это! Как ты посмел прикоснуться ко мне — в моих же снах? Негодяй! Убирайся с глаз моих! Приказываю тебе: растворись! Исчезни!

— Сейчас ты сам исчезнешь, клянусь печенью Крома! — рявкнул разъяренный киммериец, и в его руке блеснул меч. — Разве так встречают гостей?

— Во имя Тога! — вскричал пришелец, и глаза его стали осмысленными, полными удивления. — Ты живой! Живой! Значит, вы оба существуете на самом деле… Но как вы попали в Ксутал?!

— На закате, чуть живые от голода и жажды, мы миновали городские ворота. Мы не нашли тут ни единой живой души, но обнаружили еду и питье. Да, хоть нам и нечем заплатить, но мы утолили и голод, и жажду. У меня на родине гостя, даже незваного, прежде всего кормят. Хотя ваших обычаев я не знаю. У вас, людей теплых стран, все наоборот… Но мы не причиним никому зла! Мы явились из пустыни, там же и исчезнем… — Конан махнул мощной рукой и пробормотал: — Кром, не лежит у меня душа к городу, где трупы носятся по улицам, размахивая мечами, а мертвецов пожирают какие-то дурацкие тени…

От последних его слов лицо незнакомца вытянулось, в глазах появился неописуемый ужас.

— Что ты сказал? Какие тени? — прохрипел он, сжимая рукоять меча.

— Нергал их разберет… Тени или не тени, что-то такое… Тут в саркофаге лежал один, похожий на тебя. Вдруг накрыло его ползучее черное пятно, потом исчезло, а от человека осталась лишь капля крови…

Не успел Конан закончить, как незнакомец с визгом бросился прочь. Ничего не видя от ужаса, он наткнулся на стену, упал, тут же вскочил и, не разбирая дороги, припустил, стеная во весь голос.

Киммериец, изумленный, застыл на месте; девушка в отчаянии цеплялась за его руку. Крики сбежавшего удалялись, им вторило эхо, отражавшееся от сводов бесчисленных залов. На высокой ноте человеческий крик внезапно оборвался. Все стихло.

— О Кром! Этот город воистину проклят! — Конан отер со лба холодный пот. — Надо уносить отсюда ноги!

— Призраки… — на глаза девушки навернулись слезы. — Призраки! Тут все мертвы, и мы мертвы тоже! Мы умерли еще там, в пустыне, и здесь наши души стали призраками… Духи! Мы — духи!

Она зарыдала в голос, и варвар, гневно нахмурившись, приложился широкой ладонью ей пониже спины.

— Призраки не вопят, как ты, — с раздражением бросил он. — Но мы станем призраками, если будем торчать здесь. Идем, Натала!

Но едва они переступили порог следующего зала, как послышались приближающиеся шаги. Звериное чутье варвара уловило в воздухе тонкий запах благовоний; зрачки его тревожно расширились, мышцы напряглись. Под аркой показалась неясная женская фигурка.

Когда незнакомка приблизилась, Конан разглядел прекрасную девушку. Черные, полные тайной неги глаза удивленно взирали на пришельцев; длинные ресницы трепетали, черные волосы тяжелой волной струились на плечи, оттеняя сиявшую белизной кожу. На ней была только узкая набедренная повязка из бисера, усыпанная драгоценными камнями.

У варвара перехватило дыхание, столь ослепительна была эта черноокая красавица. Овал лица выдавал в ней стигийку — хотя, насколько помнилось Конану, стигийки никогда не обладали столь белой кожей.

— Кто вы? — хрустальным колокольчиком прозвенел высокий чистый голос.

— Кто ты? — вопросом на вопрос ответил варвар, пожирая незнакомку взглядом.

— Меня зовут Талис, и я родом из Стигии. Но какими судьбами вы попали в этот город? Сюда не являются по доброй воле! Такого просто не может быть!

— Не может быть? — зло фыркнул киммериец. — Значит, всего, что мы здесь видим, не может быть… Интересно! Ну, а что до нас, то мы пришли сюда вовсе не по доброй воле и собственному желанию. Мы притащились сюда полумертвыми от голода и жажды! И увидели, что у ворот валяется труп — тот самый, что через пару вздохов гонялся за мной с мечом в руках. В пустом же дворце столы ломились от яств, но ни слуг, ни хозяев не видать. А тех, кого видать — тех утаскивает какая-то тень… Накрывает и утаскивает!

От внимательного взгляда киммерийца не ускользнуло, что лицо девушки при этих словах сделалось бледней снежных ванахеймских равнин. Преодолевая страх, стигийка спросила:

— Тень? Какая тень?! Говори, я жду!

— Хмм… Я тоже жду. Жду, когда ты завопишь и бросишься наутек, как твой приятель, золоченый болван в пурпурной тунике. Ему я поведал то же самое, и он умчался, вопя, как подстреленный заяц.

— Он безумец! Почему он так орал? — девушка пожала точеными плечами. — Когда приходит Тог, от него не убежишь, как не скроешься и от судьбы.

— Что еще за Тог? — быстро спросил Конан, стиснув рукоять меча.

Талис уже оправилась от страха и, оценив мощь и стать пришельца, бросила на него откровенно зазывный взгляд.

— Присядем на софу, воин, и я расскажу тебе обо всем. Но прежде назови свое имя — и имя твоей спутницы.

— Я — Конан, и родина моя зовется Киммерией; она — Натала, бритунка. И мы не собираемся тут рассиживаться и ждать, когда эта мерзкая тварь свалится нам на головы.

Звонкий смех и томный взгляд были ему ответом. Талис, плавно покачивая бедрами, грациозно опустилась на мягкое ложе и с напускным смирением в голосе заговорила:

— Бежать от Тога? Ты хочешь бежать от Тога, киммериец? Напрасный труд! Те, кого вы видели, тоже не обманули свою судьбу.

Конан, настороженный, с обнаженным мечом, все же присел на край софы. Натала примостилась рядом, поджав ноги. Она искоса посматривала на черноволосую стигийку, взгляды которой, обращенные к Конану, становились все более откровенными. Наконец между мелких ровных зубов Талис показался кончик розового язычка; движение, которым она лизнула свою верхнюю, красиво очерченную губку, было столь недвусмысленным, что темный румянец гнева залил щеки бритунки. Она вдруг почувствовала себя белой бесцветной молью рядом с великолепной бабочкой.

Талис продолжала:

— Ксутал — древний город, Конан. Много веков назад одно из племен, кочевавших в пустыне, набрело на этот оазис и решило навсегда поселиться в нем. Никто из жителей уже не помнит, когда это случилось…

— Жители? Какие жители? Значит, здесь все-таки есть люди?

— О могучий варвар, живущих здесь гораздо больше, чем ты думаешь! Но, впрочем, не слишком много. В этом городе, в кольце крепостных стен стоит на самом деле одно-единственное здание. Все постройки соединены тысячами коридоров, лестниц и бесчисленных переходов. И хотя живут здесь сотни людей, но залов и комнат такое множество, что можно век бродить среди них, не встретив живой души…

— Почему? — брови Конана удивленно приподнялись.

— Прекрасные сны, сны более реальные и куда более чудесные, чем сама жизнь — вот удел здешнего народа. Сны черного лотоса… Тебе же доводилось слышать о нем? Предки ксуталийцев, потомки древней расы, владели многими необыкновенными искусствами, в том числе и умением приготавливать из сока лотоса порошок, несущий не смерть, а забвение — сны, фантастические, красочные, уносящие человека в мир грез… Теперь обитатели города живут этими снами, лишь изредка возвращаясь в мир живых, чтобы поесть, напиться, заняться любовью… Ксутал — город снов, Конан из Киммерии!.

— Кром! Но что же едят эти бездельники? Ведь в округе нет ни обработанных полей, ни виноградников… Где тут сады, стада? Откуда берется мясо и вино?

— О, обилие пищи и чудного вина — дар мудрых предков, умевших создавать все, что им заблагорассудится, из воды и воздуха. И, не сгуби их лотосовые сны, кто знает, до чего бы они додумались… Ксуталийцам повезло, что город их был уже построен, прежде чем все они — все поголовно и без оглядки! — пали жертвой черного лотоса. И лишь толика древних знаний, большая часть коих давно утрачена, еще служит людям… Вот как этот алмаз: потри его пальцем, и он загорится, потри еще — погаснет… Да и зачем им знания в их похожих на смерть снах?

— Значит, тот мертвец у ворот… Он просто спал? — спросил киммериец.

— О да, тут нет сомнений! Чудные видения дарит сок лотоса, но пока душа странствует в заоблачных далях, человек становится подобен мертвецу. Они все тут несут стражу по очереди, таков обычай… И этот бедняга был стражником. С тех пор, как была построена крепостная стена, ни одному чужаку не удавалось пройти через городские ворота без дозволения. Но не тебе, могучий варвар! Хотя чему тут удивляться, — лукаво закончила Талис, — ведь даже стражники, которым надлежит бодрствовать, предпочитают погружаться в грезы…

— А где остальные? Где те сотни горожан, о которых ты говорила? — допытывался Конан.

— Спят. Они спят на софах, на обитых шелком оттоманках, на пушистых шкурах, на мягких подушках. Спят, сложив руки на груди, спят…

Тошнота подкатила к горлу варвара, когда он представил сотни тел, распростертых в бесчисленных покоях, глядящих остекленевшими глазами в мрак и тишину, беспомощных и равнодушных к жуткому мороку, бродящему где-то рядом…

— Что за тень сожрала одного из спящих? — спросил он.

Стигийка вздрогнула.

— Это Тог! Тог, древнее божество, чтимое жителями Ксутала многие столетия. Его обитель глубоко под землей, но никому не ведомо, когда и откуда он появился. Всегда ли он жил под землями оазиса или пришел с предками ксуталийцев… Время от времени поднимается он тайными ходами в город, и горе тому, кто встретился ему на пути! Ненасытна утроба его!

— О Кром! — ошеломленно воскликнул киммериец. — А эти, твои ксуталийцы, так и лежат, словно связанные бараны, пока демон их пожирает?

— Кто смеет отказать богу в причитающейся ему жертве? И в Стигии убивают людей на алтарях во славу богов, и любой может угодить под нож жреца! А тут бог сам выбирает себе жертву, сам приходит за нею.

— Клянусь Кромом, у нас людей в жертву не приносят! И хотел бы я посмотреть на жреца, решившего зарезать киммерийца! Вряд ли такому выродку помогли боги! Пролилась бы кровь на алтарь, но чья, как ты думаешь?

Ласков и вкрадчив был смех Талис.

— О, как ты красив в гневе, варвар! Но не забывай, Тог — древнее божество, алчущее кровавых жертв. Здесь не Киммерия!

Конан, однако, не мог успокоиться.

— Лежать и спать… Что за безумие? Дрыхнуть, зная, что можешь проснуться в брюхе у чудища!

— Такова их судьба, — лениво потянулась Талис, демонстрируя пышную грудь с темными, набухшими сосками. — От некогда многочисленного народа остались лишь сотни… а через несколько поколений останутся единицы — несколько сонных ксуталийцев. И Тогу придется искать новый город или убираться в преисподнюю, откуда он явился. Горожане знают об этом… Но власть лотоса сильнее жажды жизни, и никто из них даже не помышляет о бегстве, хотя у них остались старинные пергаментные карты. По ним видно, что в дне пути есть еще оазис, а за ним — другой, а там и край пустыни… Однако уже несколько лет никто даже не выходит за стены Ксутала. Жителей его погубили безделье и лотосовые сны. Они похотливы и сладострастны, и не знают удержу в стремлении к наслаждениям. Их разнузданные оргии невозможно описать! Лишь однажды мне довелось видеть перепуганных горожан. Их переполошило известие, что Тог покинул свое подземелье…

О, тут они проснулись! Они метались по улицам, рвали на себе одежды; они, словно слепые, натыкались на стены и друг на друга, пока все не сгрудились у городских ворот. И что ты думаешь, они покинули город? Ничего подобного! Посовещавшись, горожане бросили жребий, и, связав несчастную жертву по рукам и ногам, оттащили в одну из комнат. Но Тог не насытился столь малой данью, и они смирились со своей судьбой.

Натала не выдержала: вцепившись в плечо киммерийца, она попыталась сдвинуть его с места, воскликнув:

— Бежим отсюда, Конан! Бежим скорее!

— Еще не время, — отмахнулся варвар. Он не мог отвести взгляда от раскинувшегося рядом на софе соблазнительного тела стигийки. Да и собственная набедренная повязка не позволяла ему встать: слишком тонка, чтобы скрыть тот интерес, что испытывал он не только к рассказу прекрасной собеседницы.

— А что тебя занесло сюда, Талис?

Руки девушки утонули в густой черной пене волос. Она откинула их назад и, медленно опустив руку, хорошо рассчитанным жестом провела ладонью по крутому бедру.

— Еще ребенком меня похитил из отчего дома один из стигийских принцев-мятежников. В надежде основать собственное королевство, он шатался по свету с бандой черных кушитов, стрелкой из лука. Но его честолюбивые мечты погибли в пустыне, где он в конце концов заблудился вместе со своими людьми. Жизнью я обязана одному из лучников: он пожалел меня, привязал к спине верблюда, и славное животное притащило меня, полумертвую, к городским воротам и испустило дух. Меня нашли почти засыпанной песком, принесли в город и отпоили вином. У них, у этих ксуталийцев, есть божественный напиток, обладающий чудесными свойствами: он затягивает раны, восстанавливает силы, спасает от ядов. Благодаря ему я и выжила. Я не знала их языка, но очень скоро многие мужчины выучили мой. О, недостатка в учениках у меня не было! Ради меня они готовы были бросить не только свои богатства и жен, но и самое дорогое — свои сны!

Она вызывающе рассмеялась, окинув киммерийца жадным взглядом.

— Их женщины красивы, очень красивы, но кожа слишком желта, а веки припухли от сна. Я же нравлюсь здешним мужчинам, — прежде всего потому, что я — другая, и меня не влекут лотосовые грезы, хотя я их тоже вкусила. Предпочитаю явь, какой бы они ни была — тем более, что ксуталийцы охочи до женских ласк и знают в них толк. В своем вожделении они ненасытны и изобретательны. Боюсь, твоей подружке не выдержать безудержной похоти ксуталийцев, когда они дорвутся до ее тела. Она слаба, и лучше убей ее сейчас, избавь от мучений! Ты слышал о мистериях в честь богини Деркэто? Так вот, ее жрецы — невинные дети по сравнению с этими людьми, чья жизнь проходит в снах и оргиях!

— Дерьмо! Дерьмо Нергала! — презрительно сплюнул варвар.

— О, это дело вкуса, — игриво усмехнулась Талис, опуская глаза.

— Ладно, нам пора, — Конан поднялся, оправил свою набедренную повязку. — Только время зря тратим! Лучше уж глотать песок пустыни, чем околачиваться в этом злосчастном городе. Здесь смердит, как в заднице Нергала!

Натала сорвалась с места, готовая идти куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Плохо зная стигийский, она, тем не менее, поняла достаточно, чтобы узнать об ожидающей ее судьбе.

— Выведи нас отсюда, Талис, — не сводя вожделенного взгляда с нагого тела стигийки, бросил Конан.

Отлично понимая суть этих взоров, она томно потянулась и, поднявшись с грацией туранской кошки, пошла вперед, покачивая соблазнительными бедрами.

Стигийка вела их по незнакомым залам, и скоро в сердце варвара закралось подозрение, что дело нечисто. Наконец они остановились в небольшом покое, украшенном гобеленами и слоновой костью. Посреди комнаты тихо журчал фонтан.

— Ополосни личико, милая, ты вся в пыли, а в волосах песок.

Пренебрежение, прозвучавшее в голосе Талис, заставило Наталу покраснеть. Однако совет был неплох, и она направилась к фонтану, откинув назад свои длинные светлые волосы.

— О Кром! К чему это? Как только мы окажемся за воротами, ты опять превратишься в замарашку! Ну, женщины, вам Тог не Тог, лишь бы покрасоваться!

Варвар рассмеялся и повернулся к Талис.

— Ты дашь нам еды и питья на дорогу?

Та вместо ответа прильнула к нему жарким телом, обвив руками бедра великана. Пьянящий аромат ее волос щекотал ноздри варвара, а бархатная кожа и умелые движения опытных рук кружили голову. В ушах звучал горячий шепот:

— Куда ты пойдешь, киммериец? Я, я буду твоей пустыней и твоим оазисом! Со мной тебе не понадобится ни еда, ни питье, ты узнаешь сокровенные тайны Ксутала — тайны любви! Ты могуч, о мой варвар, ты великолепен! Ты не чета этим соням, я хочу тебя, хочу каждой частичкой своей плоти! Забудь обо всем, останься со мной, и я сделаю тебя королем Ксутала!

Руки Талис обхватили шею Конана, стройные ноги обвили бедра. Разметавшиеся волосы укрыли ее белоснежные плечи. Желание огнем опалило варвара… Но огонь этот тотчас был погашен.

Взбешенная Натала схватила нефритовую чашу, стоявшую на краю фонтана, зачерпнула воды и выплеснула ее на готового потерять голову киммерийца.

— Ополоснись и охладись! А заодно — раскрой пошире глаза!

Очи ее метали молнии, лицо исказила гримаса гнева.

Стигийка отпрянула от киммерийца, задев голым плечом гобелен, и вдруг вскрикнула, указывая на что-то за спиной Конана.

— Взгляни!

Мгновенно обернувшись, он выхватил из ножен меч, но никого не увидел. Сзади раздался приглушенный шум и скрип закрывающейся двери. Крутанувшись на пятках, варвар развернулся, готовый отразить нападение неведомого врага… Но никто не собирался на него нападать, а обе девушки исчезли.

Лишь покачивался гобелен на стене.

 

2

Обманув Конана, коварная стигийка, быстрая и ловкая, словно пантера, стремительным движением зажала одной рукой рот Натале, а другой, обхватив девушку за талию, резко рванула ее в открывшуюся потайную дверь.

Оказавшись по ту сторону стены, Талис оттолкнула бритунку и замкнула створки. Кромешный мрак окутывал их. Натала закричала.

— Ори, ори, моя милая, скорее сдохнешь! — язвительный смех Талис пронзил темноту.

— Что тебе нужно? Что ты делаешь? — в страхе прошептала Натала.

— О, ничего! Ровным счетом ничего.

Утративший мелодичность голос Талис был злым и шипящим.

— Я просто оттащу тебя, стерва, вниз по этому коридору, а там за тобой придут… Придут обязательно, а ты полежишь и подождешь немного, и тебе хватит времени подумать, зачем принялась мне мешать. Киммериец мой, и не тебе, дурнушка, становиться на моем пути! Ты исчезнешь, и в моих объятиях он даже не вспомнит о тебе.

— Да он горло тебе перегрызет! — Вера Наталы в ее спасителя была безгранична.

Смех, глумливый и надменный, был ей ответом.

— О, я-то буду в объятиях Конана, но и тебя ожидают другие ласки — ласки жениха из бездны!

Страх придал Натале силы. Она отбивалась от стигийки, но та заломила ей руку за спину и, ухватив за длинные волосы, поволокла спотыкающуюся девушку вниз. В кромешном мраке слышны были только прерывистое дыхание бритунки и сопение Талис. Обе они помнили о зловещем хозяине подземелий. Пытаясь оттолкнуть стигийку свободной рукой, Натала нащупала рукоять кинжала, заткнутого за набедренную повязку Талис, схватила его и, чудом вывернувшись, нанесла удар, вложив в него последние силы. Талис взвизгнула, пошатнулась и отпустила свою жертву. Натала не удержалась на ногах, но тут же вскочила, наткнулась на стену и прижалась к холодной каменной кладке. В окружавшем их мраке она ничего не видела, но визг стигийки, полный боли и гнева, не оставлял сомнений, что та жива.

— Я найду тебя, проклятая девка! Я разделаюсь с тобой! Тебе не уйти!

Площадная брань перемежалась с описанием жутких пыток, уготовленных сопернице. Ругаясь, точно портовая шлюха, Талис шарила по стене трясущимися от ярости руками. Она нащупала алмаз, потерла его, и коридор озарился тусклым светом. Желание отомстить было сильнее страха перед Тогом.

Натала увидела Талис: удар кинжала не достиг цели, лезвие скользнуло по драгоценным камням набедренной повязки и лишь слегка расцарапало атласную кожу стигийки. Ссадина сочилась мелкими алыми каплями.

Словно раненый зверь, обезумевший от вида и запаха собственной крови, Талис бросилась на оцепеневшую от страха девушку.

— Отдай кинжал, тварь!

И хотя бритунка понимала, что это последняя возможность защитить свою жизнь и другой не будет, даже искра отваги не возгорелась в ее груди. Впрочем, она никогда не отличалась смелостью. Из безвольно поникшей руки выпал кинжал, и Натала опустилась на колени, пытаясь подобрать оружие одеревеневшими пальцами. Сверху на нее навалилась Талис.

— Кусаться, мерзавка? — удар сомкнутых рук обрушился на затылок девушки, и она на мгновение лишилась чувств.

Стигийка стремительно намотала на предплечье светлые волосы своей противницы и подтащила ее к стене, из которой торчало железное кольцо со свисающим шелковым шнуром.

Очнувшаяся бритунка оказалась подвешенной за запястья, притянутые крепким шнуром к железному кольцу. Ее ноги едва касались пола. Шипевшая в ярости Талис срывала с нее остатки одежды.

— О боги! Это сон, это только кошмарный сон… — шептали пересохшие губы несчастной девушки.

— Сон? Так сейчас ты проснешься!

Талис сняла со стены тяжелую семихвостную плеть. В тусклом свете зловеще поблескивала украшенная золотом рукоять. А глаза стигийки горели ненавистью.

Она перевела дыхание, широко размахнулась, и семь жгучих языков пламени обернулись вокруг бедер Наталы.

Плеть поднималась и опускалась на корчившееся от нестерпимой муки тело. Выражение наслаждения сменило гримасу ярости на тонком лице стигийки. Вопли Наталы заставляли ее сладострастно вздрагивать, вид крови пьянил, она упивалась муками своей жертвы, забыв об опасности, таящейся неподалеку.

Натала подняла залитое слезами лицо: стон и готовые вырваться мольбы о пощаде замерли на ее губах. Неописуемый ужас заставил забыть о боли.

— Берегись! О, берегись!

Плеть замерла в воздухе, стигийка резко обернулась, готовая посмотреть, что так напугало девушку.

— Тог! — выдохнула Талис.

На нее неотвратимо надвигалось огромное темное облако. Белоснежное тело стигийки мелькнуло в воздухе и исчезло в недрах клубившейся тьмы. Душераздирающий вопль прокатился под сводами коридора. Несколько мгновений из мрака, уползающего в свои подземные чертоги, еще доносились громкие стоны и дикий визг жертвы, затем все стихло, и тьма начала придвигаться к беспомощной Натале.

Зловещий морок вздыбился гигантской волной, потом вся эта бесформенная масса, похожая на густой черный дым, заклубилась, запульсировала, уплотнилась: в ней появилось некое бесформенное пятно с разинутой жабьей пастью, над которой прорезались, словно грибы-гнилушки, два жутких глаза. Они притягивали вселенским вожделением, столь омерзительным, что Натала поняла — это Нечто угрожает не только телу, но и душе. Темень надвигалась, и трудно было сказать: ползет она или летит. Вот Оно добралось до круга света, падавшего из алмазного светильника, и оказалось рядом с бритункой. Зловонное дыхание жабьей пасти окутало девушку. Казалось, что Нечто смотрит на нее отовсюду, сверху и снизу, из бездонной пропасти и с головокружительной высоты. Эта тварь была всем, чем угодно, но только не гигантской расплывчатой жабой, которой она представлялась.

Натала вскрикнула от ужаса, ощутив холодное прикосновение не то лапы, не то щупальца. По ее ноге скользнуло нечто холодное, и в то же время обжигающее, склизкое, но вместе с тем шершавое. В этом прикосновении ощущалось средоточие всеобъемлющей мерзости, вся похоть, все распутство, копившееся среди обитателей земли с самого первого ее дня, с древних времен, когда боги только сотворили мир.

Бритунку переполнили Жгучий стыд и отвращение, не испытанные доселе. Чудовище затягивало ее в свои бездонные недра, наполняя душу странной смесью страха и страсти, желания раствориться в этом клубящемся темном мареве.

 

3

Когда Конан услышал скрип закрывающейся двери и, обернувшись, обнаружил исчезновение девушек, он сорвал со стены гобелен. Готовый разнести все вокруг, киммериец бросился к захлопнувшимся створкам. Удар огромного тела о дверь был столь силен, что затрещали кости. Отскочив, он с проклятьем выхватил меч и попытался сокрушить сталью неподатливый камень двери. Его лицо побелело от ярости, но преграда оказалась слишком крепкой даже для его доброго клинка.

И тут за спиной киммерийца раздались гневные вопли, заставившие его обернуться. Угрожающе размахивая обнаженными мечами, к нему приближались десятка два желтолицых воинов в пурпурных туниках. Их намерения не оставляли сомнений, и Конан с ревом метнулся навстречу. Увернувшись от клинка первого из нападавших, он размозжил ему голову рукоятью меча. Затем, мгновенно выхватив кинжал, распорол живот следующему воину. Вертясь, словно волчок, среди нападавших, киммериец наносил стремительные удары, усеивая каменные плиты пола бездыханными телами.

Двое попытались одновременно атаковать варвара, но тот извернулся, и вот уже меч одного из нападавших по самую рукоять вошел в грудь его товарища. Хрипло рассмеявшись, Конан отсек чью-то руку, и алая струя крови хлынула под ноги нападавших, и те закричали от ужаса. Непривычные к битвам, отупевшие от лотосовых снов, ксуталийцы безнадежно проигрывали быстрому, словно молния, варвару. Казалось, тот был в нескольких местах разом, и мечи нападавших рассекали лишь пустой воздух, тогда как кинжал и меч варвара все время достигали дели.

Оскальзываясь в крови, натыкаясь друг на друга, неуклюже размахивая короткими клинками, желтолицые воины, тем не менее, продолжали атаковать. Они кружили вокруг варвара, издавая грозные вопли, делая выпады, грозя оружием. Через настежь распахнутые двери вбегали все новые и новые горожане, разбуженные шумом схватки.

Конан, с виска которого уже лилась кровь, оглядывался по сторонам, намечая путь к отступлению. Внезапно камни стены разошлись, открывая потайной проход; за ним виднелась широкая лестница из зеленоватого камня, на самом верху которой стоял человек в роскошных одеждах, моргая спросонок глазами. Конан рванулся туда, одним ударом снеся несколько голов, перепрыгивая через мертвые тела. Путь ему преградили сразу три воина — три клинка сверкнули над головой варвара. Пригнувшись, киммериец поразил одного из желтокожих кинжалом, другого — мечом. Выпад был столь мощен, что тела сраженных опрокинулись навзничь, а голова Конана, ударив третьего в живот, повергла его на каменные ступени.

Стремительным движением освободив оружие, киммериец понесся вверх по лестнице, преследуемый сворой улюлюкающих ксуталийцев.

Человек в богатых одеждах извлек из роскошных ножен холодно сверкнувший клинок, но не успел он принять боевую стойку, как меч Конана, словно мясницкий нож, распорол толстый живот противника. Схватив вельможу за кушак, он швырнул обмякшее тело вниз, в толпу преследователей. Путаясь в собственных кишках, мертвец покатился по лестнице под ноги нападавших.

Яростно потрясая в воздухе окровавленным мечом, варвар помчался дальше. Снизу тем временем доносились вопли, полные гнева и отчаяния. Киммериец успел подумать, что отправил на Серые Равнины кого-то очень знатного — быть может, даже самого владыку этого странного города.

Конан бежал, не разбирая дороги, сознавая, что Натале грозит смертельная опасность, и стремясь как можно быстрее сбить горожан со следа. Кружа по бесчисленным залам, он опять заскочил в тот же самый покой, через который уже пробегал, и нос к носу столкнулся с погоней. Завидев варвара, желтолицые заорали и бросились на него. Он же, с трудом проскочив под арку, оказался в полутемной комнате.

Здесь он увидел обнаженную женщину, в удивлении и испуге поднимавшуюся с софы. На ней было лишь нефритовое ожерелье. Тепло мерцали драгоценные камни, призывным теплом светилась шафрановая кожа, но не было тепла в темных глазах, и точно рассчитанным движением маленькой руки она потянула за шелковый шнур, свисавший со стены.

Под ногами Конана разверзлась черная бездна, и он полетел в пустоту.

Высота, с которой рухнул варвар, была не так уж велика, но достаточна, чтобы человек менее крепкий переломал себе все кости. Конана спасла его врожденная ловкость: сжавшись, словно кошка, он перевернулся в воздухе и упруго приземлился на ноги, не выпустив из рук меча и кинжала.

Слух резанул девичий вопль. В слабом свете он увидел нагую Наталу, подвешенную за руки к железному кольцу, укрепленному в стене, отчаянно извивающуюся в тщетных попытках освободиться из объятий схватившего ее отвратительного монстра. Мгла бешенства затмила глаза киммерийца, губы исказил звериный оскал; с гневным ревом он обрушился на чудовище. Меч его рассек черные клубы пульсирующей массы, но, не встретив сопротивления, высек сноп искр из каменных плит пола. Конан не удержался на ногах и упал на колени, а встать уже не успел. Порождение адской бездны навалилось огромной тяжестью, и он оказался как бы внутри крутящихся жерновов громадной мельницы. Его мощное тело терзали невидимые клыки и когти, грудь, лишая дыхания, перехватили мерзкие шершавые щупальца. По спине колотилось нечто похожее на скорпионий хвост с острым шипом на конце, рассекая кожу и мясо, жгучим ядом заливая раны, жаля огнем, растекающимся по всему телу.

Казалось, он сражался с целым сонмом адских существ, отродий Нергала, впившихся в его плоть тысячей клыков, сотней когтистых лап. Напрягая все силы, Конан поднял клинок и опустил разящую сталь; меч его с хищным свистом прорезал воздух.

Внезапно из тела монстра прямо в глаза киммерийца ударил странный мерцающий свет, и клубящееся, сотрясаемое судорогами тело исчезло, а клинок упал на осклизлый край бездонного колодца. В глубь его, тускло светясь, летело темное чудище.

Не в силах отвести от этого зрелища взгляд, припав щекой к выщербленной каменной плите, варвар следил за быстро удаляющимся световым шаром, навстречу которому из мрачных глубин вдруг вздыбилась темная, призрачно блестящая поверхность, поглотившая в конце концов мерцающую точку. В таинственной бездне мелькнул тусклый огонек, тотчас погас, и Конана окутали гнетущая тишина и полный мрак.

 

4

Испуганная Натала, нагая и беспомощная, висела, едва касаясь пола кончиками пальцев. Из последних сил она пыталась освободиться от шнура, болезненно врезавшегося в запястья. Что будет с Конаном? Взгляд ее неотрывно следил за краем сгущавшейся в круге света тьмы, в которой исчез варвар. Разбушевавшийся демон, впитавший в себя людскую кровь и людские страдания, увлек очередную жертву в черную бездну своих необузданных страстей. Из мрака доносился грохот ударов, хриплые вопли киммерийца, отчаянно боровшегося за свою жизнь, и свист его меча. Затем звук, похожий на шум лавины, сползающей с гор, сменила глухая мертвая тишина.

— О Митра! Он погиб… — Голова Наталы упала на грудь, тело обмякло, повиснув на шелковом шнуре.

Она очнулась, услышав звук шагов. Вздох облегчения вырвался из ее распухших пересохших губ и слабым эхом отозвался в темном коридоре. К ней спешил ее киммериец, вынырнувший из зловещего мрака. Слабое мерцание алмазного светильника осветило страшную маску, в которую превратилось лицо Конана: сплошное месиво из плоти и крови, сквозь которое яростью горели синие глаза. Ноги и тело покрывали глубокие кровоточащие раны, клочья кожи свисали с его могучей груди, словно какой-то неведомый палач подверг варвара жестокому бичеванию.

— О Конан! — на глаза девушки навернулись слезы. — Как искалечило тебя это чудище!

Киммериец лишь слегка скривил разбитые губы: он привык презирать страдания и боль. Его истерзанная, залитая кровью и потом грудь вздымалась и опадала, словно кузнечные меха. Превозмогая боль, он дотянулся до шелкового шнура, удерживавшего запястья девушки, перерезал его кинжалом и, прикрыв в изнеможении глаза, привалился к холодной стене.

Натала бросилась к своему спасителю.

— О Конан! Умоляю, не умирай!

— Нельзя драться с демоном, — с трудом двигая распухшими губами, пробормотал киммериец, — и остаться без единой царапины. Но этой нечисти тоже изрядно досталось…

— Ты убил его? — перебила девушка, преисполненная надежды. — Неужели тебе удалось победить эту тварь?

— Эта схватка была из самых страшных в моей жизни, но кто ведает, способна ли сталь превозмочь колдовство? Убить демона, одно из чудищ проклятого Нергала? Под моими ударами он свалился в какой-то колодец… и больше я ничего не видел.

— Но что же сталось с тобой? Ты весь в крови, плоть твоя истерзана, словно чудовищными жерновами…

— Меня терзали невидимые клыки и когти, хлестал дьявольский хвост, но страшнее всего были эти проклятые щупальца, подобные огромным извивающимся питонам… Ох, и намяли же они мне бока!

— Что же нам теперь делать? — Рассказ варвара поверг бедную девушку в трепет; она вновь вспомнила и вновь явственно ощутила на своем теле холодное скользкое прикосновение омерзительного чудовища.

— Надо выбираться отсюда, Натала, — варвар поднял голову и огляделся.

Но створки ловушки, в которую столкнула его коварная ксуталийка, были плотно закрыты. Ни единого звука не доносилось сверху.

— Гнев Крома! Там нам не пройти! Даже если мне удастся высадить крышку, нас наверняка ждет засада. Хотя я и навалил там горы трупов, готов спорить, кто-нибудь нас да поджидает… Сковырни-ка тот светящийся камешек, малышка, он нам пригодится. Я уверен, здесь есть боковые проходы, которыми можно выбраться наверх. Не подыхать же в этой вонючей дыре…

Зажав в левой руке алмаз-светильник, а в правой меч, киммериец осторожно двинулся по гулкому коридору. Каждый шаг давался ему с огромным трудом; в висках стучало, тупая боль в затылке не затихала ни на миг.

Внезапно камень высветил зияющее в стене отверстие. Чутье и инстинкт подсказывали варвару, что нужно свернуть именно туда.

Они оказались в темном сыром тоннеле, словно бы уходившем в бесконечность. Натала потеряла счет времени; казалось, они вечно будут брести в гулком полумраке, осторожно ступая по осклизлым каменным плитам. Но вот впереди показалась какая-то лестница, ведущая вверх. Из последних сил они вскарабкались по ней и уперлись в каменную дверь, запертую на золотой засов.

Натала вопросительно взглянула на своего спутника, покачивавшегося, словно колосс на глиняных ногах. Глаза его затуманились.

— Открывай же, — вяло пробормотал киммериец. — О Кром, отец мой… ты ждешь меня, я знаю… Не гневайся, великий! Я принес тебе в жертву смрадную тень… и принесу весь этот проклятый город… Ты будешь доволен…

Поняв, что варвар бредит, Натала взяла из его ослабевшей руки светящийся камень и решительно потянула засов. Дверь, слегка скрипнув, открылась.

В центре совершенно пустой комнаты с ослепительно белыми стенами шумел серебристый фонтан. Широкая, обагренная кровью ладонь варвара опустилась на хрупкое плечико девушки.

— Отойди в сторону, малышка, мне предстоит бой… Жаркая схватка, — процедил киммериец сквозь зубы.

«Бедняга, — мелькнуло в голове у Наталы, — видно, шум воды он принял за вражеские голоса…»

Она взяла его за огромную руку и, словно слепца, повела к манящему источнику. «Только бы успеть напиться, пока не ворвались сюда воины в пурпурных туниках…» — думала она с замиранием сердца.

— Где эти желтолицые мерзавцы? — Конан, грозно хмурясь, озирался по сторонам.

— Нет здесь никого, только шумит вода, — успокаивала его бритунка. Казалось, мать говорит с неразумным дитем.

— Вода… — Конан облизнул запекшиеся окровавленные губы. — Ты пей, а я постерегу тебя…

— Нет, Конан, сначала ты, ты… А я омою твои раны, и лишь потом утолю жажду.

Киммериец с наслаждение окунул лицо в чистую прохладную влагу. Он пил жадно, ни на миг не отрываясь, словно собирался выхлебать до самого дна эту мраморную чашу. С трудом оторвавшись от животворного источника, он растянулся на каменном полу рядом с фонтаном. Глаза варвара, избавившиеся от пелены безумия, выражали теперь глубокую озабоченность, в могучем кулаке он все так же крепко сжимал рукоять меча.

Натала, опустившись на колени, омывала глубокие кровоточащие раны киммерийца.

«Чем же перевязать его?» — в поисках подходящего материала она обвела глазами комнату. Взгляд ее наткнулся на нишу в противоположной стене. Та была прикрыта белоснежной, под цвет стен, шелковой занавеской. За свисавшей тканью угадывался силуэт ложа, похожего на саркофаг.

«Там кто-то есть», — решила девушка и, держа кинжал наготове, медленно и осторожно двинулась к алькову. Умоляя сердце биться тише, она с трепетом отодвинула полог.

На возвышении покоилось нагое тело женщины с желтоватой кожей. Рядом стоял нефритовый сосуд, наполненный золотистой жидкостью.

«Уж не тот ли это чудесный эликсир, о котором говорила Талис?» — Натала наклонилась над спящей, в одной руке судорожно сжимая кинжал, а другой подхватив кувшин. Прижав к себе драгоценную ношу, она раздумывала, не превратить ли лотосовый сон женщины в сон вечный: но разве могла она коварно вонзить сталь в беззащитное тело?

Задернув полог, бритунка вернулась к Конану, пребывающему в полузабытьи. Присев рядом, девушка поднесла сосуд к губам варвара, тот послушно глотнул, и, оживленный целительной влагой, встрепенулся, выхватил кувшин из рук девушки и жадно припал к его горлышку.

— Клянусь Кромом, это то самое чудесное вино… Где ты его взяла?

— Стояло там, — Натала махнула рукой в сторону алькова, где за полупрозрачной занавеской продолжала спать ксуталийка.

Прикончив чудесный напиток, Конан легко вскочил на ноги.

— О Кром, — выдохнул он с облегчением, — меня наполняет животворный огонь! Так, будто я словно заново родился!

— Лучше нам вернуться в потайной коридор и пересидеть там, пока не затянутся твои раны, — сказала Натала.

— Ты спятила? Чтобы я прятался подобно крысе в норе?! Мы вырвемся из этого проклятого города, и горе тому, кто встанет у нас на дороге!

— А как же твои раны?

— Не чувствую я никаких ран, — бодро сказал Конан. — Может, этот напиток ударил мне в голову, но боль исчезла.

Он подошел к окну, за которым чернело бархатистое небо, усеянное множеством звезд. Внизу, за городскими стенами, бескрайним ковром раскинулась пустыня. Конан припомнил слова Талис: этот город — одно огромное здание, все комнаты и залы соединены… Значит, по бесчисленным коридорам можно пройти к помещениям в крепостных стенах и башнях…

— Что ты задумал? — со страхом спросила девушка.

— Возьми кувшин со стола, — приказал Конан вместо ответа, — и наполни его водой. Я тоже кое-чем займусь…

Когда бритунка справилась с порученным делом и подняла голову, она обнаружила, что Конан, изорвав занавесь на длинные полосы, скручивает их в длинную веревку, один конец которой уже был привязан к ножке массивного стола, находившегося в алькове.

— Дорога нам одна — в пустыню, — пробурчал он. — Безумная стигийка болтала, что в дне пути отсюда есть оазис, а за ним — второй. Вот там мы и отлежимся, пока затянутся мои раны. Воистину, этот напиток творит чудеса! Только что я был подобен бескровной туше под ножом мясника, а сейчас готов горы своротить! Ну, налила воды? А теперь прикройся чем-нибудь…

Натала совсем забыла, что совершенно нага. Впрочем, это ее совсем не смущало; но, вспомнив о жаре и палящем солнце пустыни, она сорвала шелковый полог и накинула его на плечи. Тем временем киммериец без труда выломал оконную решетку, сделанную из какого-то желтоватого мягкого металла. Он опоясал бедра девушки веревкой, взял ее на руки и осторожно подсадил на край подоконника. Затем Конан бережно спустил бритунку вниз и, когда та освободилась от петли, втянул веревку обратно. Привязал к ней кувшин с водой, опустил и его — прямо в руки девушки; потом презрительно сплюнул и ловко скользнул по веревке из окна на землю.

Вздох облегчения вырвался из груди Наталы. Сердце ее пело от радости, хотя они вновь оказались лицом к лицу с бескрайней пустыней, таящей неведомые опасности. Но ее пески были все же лучше каменных стен проклятого города, чуть было не ставшего их могилой.

— Когда желтолицые ублюдки найдут веревку, непременно снарядят погоню, — буркнул Конан, забрасывая кувшин на плечо. — Правда, сдается мне, за стены они и носа не высунут. Ладно, идем на юг!

— Скажи, Конан, — осмелилась наконец спросить Натала, — не встречал ли ты в том мрачном коридоре стигийку Талис?

— Когда я выбирался, было темно, как в утробе Нергала. Пошарил руками, но ни костей, ни крови… ничего. Ничего там не осталось!

— Она чуть не прикончила меня, — шепнула бритунка, — но мне ее жаль… Жаль…

— Что жалеть о раздавленной змее! Да и о всех этих желтокожих и их безумном городе! — гневно воскликнул варвар, но тут же успокоился. — Ладно, уж меня-то они надолго запомнят! Внутренности этих жалких ублюдков размазаны по многим комнатам, а их Тогу, поганому мешку с дерьмом, досталось побольше, чем мне! Так что все кончилось не столь уж плохо: теперь у нас есть вода и мы знаем, где искать оазис. Меня, правда, изрядно помяли, да и твое нежное тело сплошь исполосовано хлыстом…

— Это из-за тебя! — вспыхнула бритунка. — Если б ты не миловался, потеряв голову, с этой стигийской кошкой…

— О Кром! Скорей небо рухнет на землю и реки потекут вспять, чем женщина избавится от ревности! Виноват я, что ли, что эта ведьма ко мне привязалась? Нет, все вы, женщины, одинаковы…

Они двинулись по пескам на юг, с каждым шагом приближаясь к оазису.