Берлинский трюк

О`Доннел Питер

Поделиться с друзьями:

 

Министр подчеркнул карандашом несколько слов в лежавшем перед ним отчете, затем посмотрел на сидевшего напротив сэра Джеральда Тарранта.

— Мне сказали, что профессор Окуба — лучший бактериолог в мире, — заговорил он. — Это важный аспект сегодняшней военной стратегии, и, если он действительно так хорош, нам нужно заполучить его. Это необходимо.

Таррант вздохнул. Он ценил Уэверли и относился к нему с симпатией. Но как и многие политики, тот порой позволял себе увлечься. В качестве министра обороны, например, Уэверли слишком увлекался научными исследованиями в военной области. Теперь он стал шефом Тарранта.

— Если вам так хочется заполучить профессора Окубу, господин министр, надо обратиться к кому-то еще, — сказал Таррант. — Наша ячейка в Берлине не в состоянии обеспечить побег такого человека.

Уэверли, плотный человек с маленькими умными глазками на тяжелом лице, стал набивать трубку.

— Я убедил премьера, что это заслуживает наших усилий, — сказал он.

Шестнадцать лет назад Окуба исчез из поля зрения американцев в Токио и появился в Москве. Еще тогда было известно, что это блестящий молодой исследователь, придерживающийся довольно странных политических взглядов. Но только когда он появился в Москве, выяснилось, что японец всегда был ярым коммунистом. Теперь, в возрасте сорока лет, он разочаровался в светлом коммунистическом будущем и совершил побег, который, впрочем, был крайне плохо организован. Тарранту это все сильно не нравилось.

— Даже если удастся вывезти его, — сказал он, — сомневаюсь, что мы сумеем его удержать. Американцы запросто предложат Окубе лабораторию с дорогостоящим оборудованием. А чем можем увлечь его мы — бунзеновской горелкой и кусочками лакмуса?

— Полно вам, — улыбнулся Уэверли. — Я выцарапал из министерства финансов кое-какие средства на научные исследования. Кроме того, Окуба выбрал именно нас. Ваша задача — вытащить его оттуда, а там уж мы сами разберемся.

Первые сведения об исчезновении Окубы из Москвы Уэверли получил из британского посольства в советской столице. Затем в течение двух суток в газетах высказывались разные гипотезы, которые быстро опровергались. Тогда-то и обратились к Тарранту. Сэр Джеральд терпеть не мог расхлебывать кашу, заваренную другими, причем неумело, но на сей раз винить было некого, кроме самого Окубы.

— Пока у вас все получалось очень неплохо, — заметил министр.

— Пока у меня не было возможности ни победить, ни проиграть, — учтиво отозвался Таррант. — Вы только попросили меня собрать информацию об Окубе.

— Да, — Уэверли посмотрел в отчет. — Но тут все изложено очень кратко. Как он перебрался из Москвы в Берлин?

— Через Прагу. После того как начался спектакль, нашим людям в Праге удалось завербовать двух обиженных на режим чехов-коммунистов. Один из них — ученый, который был знаком с Окубой. Похоже, они сами и разработали этот дурацкий план побега. Окуба своим ходом добрался до Праги, а там ушел в подполье. Его друг связался с пражским контролером, и им удалось доставить Окубу в Берлин. В Восточный Берлин. По-моему, это было не самым лучшим решением, но, судя по имеющейся у меня информации, Окуба упрям как осел и любит все делать по-своему. Короче, у наших в Праге оказался на руках этот фрукт, и, признаться, трудно их винить за то, что они постарались его поскорее сплавить дальше. Если бы он как-то дал нам знать заранее о своем желании уйти, мы организовали бы все разумнее. Даже сейчас, будь на то моя воля, я вывез бы Окубу либо через побережье Балтики, либо через Чехословакию в Австрию. Но тот, кто сейчас присматривает за ним, докладывает, что Окуба продолжает упрямиться и не желает слушаться.

— Его можно понять, — сказал, пожимая плечами, Уэверли. — Когда до свободы рукой подать, трудно заставить себя повернуться и двинуться обходным путем. Кроме того, ученые, и в особенности гениальные ученые, — люди со странностями. Это все нужно принимать во внимание. Ваша задача — переправить его из Восточного Берлина в Западный.

— У меня, увы, нет на то никаких возможностей, — отрезал Таррант.

— Если Окуба сумел добраться из Москвы до Берлина, — нахмурился министр, — можно исхитриться и переправить его через стену. Нужно преодолеть какие-то сто ярдов…

— Это очень длинные сто ярдов, господин министр. Окуба — японец, его рост четыре фута десять дюймов. В европейской стране он выделяется так, словно носит значок со своей фамилией. Чтобы вывезти его, потребуется серьезная операция. Кроме того, не только мы одни знаем о том, что он в Восточном Берлине. КГБ, конечно, тоже в курсе.

Уэверли собирался закурить трубку, но удивленно спросил:

— Откуда вам это известно?

Таррант заколебался. Он не любил без нужды выдавать ценную информацию, даже министрам Ее Величества. Но делать было нечего.

— У нас уже семь лет в восточногерманской тайной полиции есть человек.

— Ясно. Не волнуйтесь, я не буду распространяться об этом на коктейлях, — с легкой иронией сказал министр и, встав из-за стола, подошел к окну. — Если русские знают, что Окуба в Берлине, они наверняка переворачивают там все вверх тормашками. И как вы верно заметили, японца там спрятать непросто. Чем скорее мы его перетащим, тем лучше.

— Русские пока ничего не предпринимают, — отозвался Таррант. — Они знают, что Окуба в надежном убежище, и просто ждут, когда мы сделаем ход… Тогда-то они и надеются его заарканить. Рыжков не дурак.

— Это кто такой?

— Генерал-майор КГБ. Он шеф советской безопасности в Берлине. Очень хитер. И я его опасаюсь.

— Значит, по-вашему, тут требуется серьезная операция, — сказал Уэверли, возвращаясь к письменному столу. — Я вас понимаю. Но делать нечего. Нужно обязательно переправить Окубу.

Таррант взял под контроль свои эмоции и сказал:

— Нам понадобилось пятнадцать лет, чтобы создать нашу берлинскую ячейку. Нужно немало времени, чтобы завербовать надежных агентов и как следует их внедрить, но мы сплели неплохую сеть. Наши агенты пока ничего не делают. Это кроты, и они затаились до поры до времени. Мы разбудим их, только когда ситуация действительно накалится до предела. Как бы соблазнительно ни было использовать их для чего-то другого, приходится сдерживаться. Во всяком случае, ради Окубы рисковать не стоит. Это все равно что посылать летчика-камикадзе, чтобы потопить шлюпку.

Какое-то время Уэверли смотрел в пространство, затем сказал:

— А вы не могли бы нанять для этого люден со стороны? Деньги здесь не проблема.

— Не проблема для кого, господин министр? Бюджет всех отделов Секретной службы был урезан в прошлом году и еще раз в нынешнем. У нас на все про все есть жалкие десять миллионов фунтов в год. ЦРУ этого не хватило бы даже оплатить свои телефонные счета.

На это Уэверли только покачал головой и сказал:

— Вы слишком опытный работник, чтобы сразу пасовать перед скаредностью правительства. Американцы могут позволить себе транжирить деньги, а мы нет. Но нам необязательно обращаться к бюджету. Для этого есть особый фонд. Надеюсь, вы в состоянии нанять профессионалов? В Западном Берлине, как мне кажется, таких мастеров куда больше, чем у нас, в Уайтхолле, чиновников.

— Там примерно столько же разведок, — сухо парировал Таррант. — И все эти профессионалы уже плохо соображают, на кого именно работают. А поскольку связь запугана, они тратят много времени, убирая чужих. Кроме того, советская разведка успешно внедрилась всюду, куда только можно внедриться. Если добавить к этому вольных стрелков, двойных и тройных агентов, то возникает ситуация, которая позволяет русским спать спокойно и посмеиваться над всеми остальными.

Уэверли улыбнулся, хотя и крайне сухо.

— В таком случае вам имеет смысл использовать собственные ресурсы.

— Мне кажется, я уже пояснил, как обстоят дела с нашими кадрами, господин министр.

— Нет, — ответил министр, уставясь на Тарранта. — Вы лишь сказали, что не хотели бы жертвовать вашими людьми ради Окубы. Но ценность Окубы определяет министерство. Точнее, я.

В комнате повисла долгая пауза.

— Разумеется, — наконец сказал Таррант и встал. — Я буду держать вас в курсе всех событий, — добавил он.

Модести Блейз вошла в вестибюль своего дома в сопровождении орехового комода эпохи королевы Анны. Причем комод этот передвигался на ногах.

Вилли Гарвин поставил комод на пол и вытер лоб тыльной стороной ладони. Он держал его у себя на коленях на заднем сиденье открытого «роллс-ройса», пока Модести гнала машину с бешеной скоростью, чтобы поскорее преодолеть восемьдесят миль до загородного особняка, где проводился аукцион, до ее лондонской квартиры.

В своем серо-голубом костюме она выглядела и смущенной, и привлекательной.

— Извини, Вилли, — сказала она, глядя, как он потирает затекшие мускулы. — Мне надо было просто оставить комод у них и попросить доставить потом.

— Может быть, — охотно согласился Вилли.

— Но я вдруг вспомнила, что они сделали тогда с тем очаровательным столиком, который я купила в прошлом году.

— Вот именно, — отозвался Вилли.

— Поэтому я решила, что лучше уж от греха подальше захватить комод с собой.

— Вот именно.

Модести улыбнулась и, похлопав его по руке, сказала:

— Почему бы тебе не рассердиться на меня, хотя бы в виде исключения? Ради моего же блага?

— В другой раз. — Вилли глянул мимо Модести и с легким удивлением произнес: — Ты погляди, кто у нас.

Из кресла поднялся человек и двинулся в их сторону. В одной руке у него был котелок, в другой зонтик. Это был Джек Фрейзер, помощник Тарранта, маленький человек в очках, с худым лицом и робкими манерами, являвший миру лик нервного, но ревностного служаки. Он так давно привык играть эту роль, что она буквально стала его второй натурой. Впрочем, иногда, в избранном кругу, он сбрасывал эту личину, и возникал истинный Джек Фрейзер, который ничего общего не имел с испуганным клерком, — это был другой, повидавший виды оперативник с пятнадцатилетним опытом работы, и репутация его была заслуженно высокой. Сейчас на его лице появилась нервная улыбка:

— Надеюсь, мой визит… Я звонил… мисс Блейз, но… В общем, я решил прийти и подождать вас…

— Прекрасно, — и бровью не повела Модести. — Я все равно собиралась еще раз просмотреть полис, прежде чем подписывать. — Затем, обернувшись к швейцару за конторкой, сказала: — Джордж, помогите мистеру Гарвину поставить эту штуку в лифт.

Они втиснулись в лифт втроем плюс комод. Пока поднимались, Фрейзер сохранял свои подобострастные ужимки, рассуждая многословно, но со знанием дела о достоинствах комода. Вилли вытащил комод из лифта и поставил в фойе. Модести первой вошла в гостиную и, снимая жакет, осведомилась:

— Что-то случилось, Джек?

Фрейзер скорчил гримасу, бросил на кушетку шляпу и зонтик и мрачно сказал:

— Таррант подал в отставку. — Отбросив свою личину, он добавил: — Черт знает что! Чем дольше живу, тем больше симпатий вызывает у меня Гай Фокс. Хотя взорвать парламент — это еще слишком легкая смерть для его членов… Не дадите чего-нибудь выпить?

Модести кивнула Вилли, и тот, подойдя к бару, сделал гостю двойной бренди.

— Почему Таррант это сделал? — спросила Модести.

— Если я все расскажу, — отозвался Фрейзер, — то меня могут обвинить в разглашении государственной тайны. — И отхлебнул бренди. — Как здорово! Если кто-то пожелает испортить этот нектар, разбавляя имбирем, просто выбейте ему зубы.

Модести и Вилли переглянулись. Фрейзер был не похож на себя. Это даже пугало.

— Но черт с ними, с тайнами, — продолжал Фрейзер, прихлебывая бренди. — Какой-то японский бактериолог много лет трудился на русских. Профессор Окуба. Потом он решил дать деру. Теперь оказался в Восточном Берлине. Наш связник держит его в укромном месте. Наши боссы хотят его заполучить. Уэверли велел Тарранту переправить японца в Западный Берлин, хотя знает, что Рыжков уже об этом пронюхал. Мы не можем ничего сделать, не разбудив наших кротов. Таррант решительно против этого, но приказ есть приказ. — Фрейзер покачал головой. — У мужа моей сестры и то больше здравого смысла, чем у нашего начальства, а ведь он просто чурбан по сравнению со скотчтерьером…

Вилли тихо присвистнул. Он заметил, что Модести огорчилась, как и Вилли, она подумала об агентах — о мужчинах и женщинах, которые жили нормальной, хоть и довольно бесцветной жизнью восточных берлинцев и должны были продолжать в том же духе, пока резкое обострение политической ситуации не призвало бы их к действиям…

В лучшем случае они были обречены на долгое, унылое существование в сером мире восточногерманского социализма, в худшем — на пытки и смерть. Трудно сказать, почему они соглашались на подобную работу, но поскольку они все же принимали такое решение, то по крайней мере заслуживали того, чтобы ими по возможности дорожили и не приносили в жертву без надобности.

— Если Таррант уйдет, — снова заговорил Фрейзер, — то наш департамент потеряет лучшего шефа. Это плохо, но нам не впервые наносить себе такие удары. Кроме того, если Таррант уйдет, на его место придет другой и спокойно выполнит этот приказ. Он будет из кожи вон лезть, чтобы чертов японский специалист по кори и коклюшу перебрался через стену, а что Рыжков сожрет всех наших — ему наплевать. — Фрейзер уставился в стакан и буркнул: — Я был там, приятного мало…

— Хотите, чтобы мы что-то сделали? — спросила его Модести.

Фрейзер отозвался кривой, мрачной улыбкой. Он вдруг почувствовал усталость.

— Даже не знаю, что тут вообще можно сделать, — ответил он. — Я решил поделиться с вами случившимся — вдруг вы подскажете, как можно спасти этих несчастных доверчивых бедняг в Берлине…

Наступило долгое молчание. Когда Фрейзер поднял взгляд, то увидел, что Вилли оперся на стену у камина и смотрит на Модести с каким-то комическим вопрошающим видом. Казалось, они молча обмениваются какими-то забавными репликами.

Модести встала и подошла к телефону со словами:

— Вы не знаете, где сейчас сэр Джеральд?

— У себя, — отозвался Фрейзер, не смея надеяться на то, чего он в глубине души так ждал. — Наверное, сочиняет рапорт об отставке.

Она набрала номер.

— Это Модести. Тут возникла одна идея. Срочно. Вы не могли бы сейчас к нам заехать? Значит, через двадцать минут? Отлично.

Она положила трубку, и Вилли посмотрел на Фрейзера с усмешкой и сказал:

— Таррант поклялся, что никогда больше не впутает Принцессу ни во что такое… Как бы он не захотел вашей крови, старина…

Когда явился Таррант, Вилли в комнате не было. Наличие в гостиной Фрейзера и его реплика «я все ей сказал» избавили всех от лишних объяснений. Только самообладание Тарранта не позволило ему дать волю своей ярости.

Фрейзер попытался снова сыграть роль безответного робкого служаки, но потерпел неудачу и сидел, мрачно насупившись, пока Таррант холодно, но корректно отчитывал его.

Модести дала ему возможность немного выпустить ледяной пар, затем быстро сказала:

— Он пришел к нам, сэр Джеральд, потому что его волновала судьба ваших нелегалов. Давайте обсудим эту проблему.

— Нет, моя дорогая. Я не собираюсь посылать в Берлин даже тех, кто состоит у нас на жалованье, не то что вас. Не сочтите меня неблагодарным. Я даже готов признать, что Фрейзер действовал из лучших побуждений. Но я не допущу, чтобы вы брались за невыполнимое задание.

— Если сейчас не предпринять каких-то срочных действий то могут погибнуть те, кто вам доверяет.

— Понимаю. — Лицо Тарранта посерело. — Если бы я был уверен, что у вас есть хотя бы мизерный шанс вытащить этого Окубу… — Он пожал плечами и продолжил: — Тогда я, глядишь, и нарушил бы свой же зарок и попросил бы у вас содействия. Но шансов на успех нет. Берлинская стена сейчас непреодолима. Да, раньше случались побеги. Люди пробовали перелезать через нее, сделать подкоп, устроить брешь. Но все это в далеком прошлом.

Он машинально взял протянутый ему стакан и пробормотал «спасибо».

— Это всегда было трудно, — продолжал Таррант. — А теперь попросту невозможно. Количество туннелей, прорытых под стеной за эти годы, описывается трехзначным числом, но не больше дюжины остались незамеченными. Теперь существуют приборы, которые фиксируют подкопы. Пользовались особыми беседками, скользившими по проводам. Проламывали стену паровыми катками. Шли на всякие ухищрения, но после очередной такой попытки восточногерманские власти предпринимали новые меры предосторожности. А жители Западного Берлина перестали оказывать беглецам содействие. Им надоели инциденты у стены. — Таррант устало улыбнулся Модести: — Я не могу вас туда послать. Там сотни охранников, овчарки, мины. Перед самой стеной запретная зона — тридцать ярдов, отгороженных колючей проволокой. Там-то в основном и погибают те, кто решил бежать. Там есть скрытые камеры, фотоэлементы, ловушки. И уж никто не пытается провезти тайком перебежчиков через пропускные пункты. Во всяком случае, к Окубе это уж точно неприменимо.

Он допил стакан и поставил его на столик.

— Я знаю вашу изобретательность и находчивость. Возможно, если вам дать время, вы что-нибудь придумали бы. Но даже попасть в Восточный Берлин нельзя сразу: чтобы сделать нужные документы и приготовить легенду, понадобятся месяцы.

— Не надо сгущать краски, — улыбнулась Модести. — У меня есть знакомый, который может обеспечить мне въезд в Восточный Берлин.

Не успел Таррант ответить, как услышал шум поднимавшегося лифта. Двери его открылись, и в фойе показался высокий человек в дорогом костюме. Его когда-то светлые волосы сильно поседели, причем, судя по лицу, это была несколько преждевременная седина. Лицо было круглым и загорелым. На носу у него были очки в роговой оправе, и талия утратила былую стройность.

— А вот и вы! — воскликнула Модести и пошла ему навстречу. — Я рада, что вы смогли бросить дела и так быстро появиться здесь. Сэр Джеральд, позвольте вам представить Свена Юргенсона.

Тот, обменявшись с Таррантом рукопожатием, сказал:

— Рад познакомиться, сэр Джеральд.

— Как поживаете? — отозвался Таррант. Он был несколько удивлен и даже огорчен. Ну с какой стати Модести понадобилось вовлекать чужака-иностранца в их секретные переговоры? Он, конечно, очень доверял ее чутью, и тем не менее…

И почему этот самый Юргенсон продолжает трясти ему руку, так странно глядя в глаза?

— Вы не сосредоточились, сэр Джи, — сказал иностранец голосом Вилли Гарвина.

Таррант услышал, как Фрейзер восхищенно выругался и сделал над собой усилие, чтобы не показать собственного удивления. Да, теперь он видел все сам — так в детской головоломке, если хорошенько присмотреться, из сплетения узоров проступает человеческое лицо. Грим был довольно легкий. Имелся неплохой парик и подушечки за щеками, которые несколько меняли форму лица, но основное искусство перевоплощения заключалось в новой манере держаться, двигаться, говорить.

— Привет, Вилли, — отозвался Таррант. — Да, вы правы. Я и впрямь несколько расслабился.

— Мы прилетим из Швеции, — сказала Модести. — Вилли — герр Свен Юргенсон, который имеет антикварный магазин в Гетеборге и также интересуется редкими книгами. Я его секретарша. Пока не могу показать вам, как буду выглядеть, потому что для этого мне придется покрасить волосы, но уверяю вас, что вид у меня будет вполне убедительный.

— Не сомневаюсь, — покачал головой Таррант. — Но все равно так дело не пойдет. Все иностранцы, в том числе и бизнесмены, автоматически попадают на заметку тайной полиции. Ваши номера в гостинице будут прослушиваться, ваши паспорта начнут проверять. Нет, этот номер не пройдет.

— Эти номера проходили у нас из года в год, — отозвался Вилли голосом Юргенсона и вынул из кармана пачку шведских сигарет.

— Мы посещали Восточный Берлин ежегодно последние пять лет и проводили там по десять-двенадцать дней. Антикварный магазин в Гетеборге реально существует и принадлежит нам.

— Но зачем это вам было нужно? — удивленно спросил Фрейзер.

— Мы начали все за пару лет до того, как отошли от прежних дел. Нам казалось любопытным узнать, что творится за «железным занавесом», и заодно войти в доверие к тамошним властям. И мы поддерживали легенду, потому что было жалко снимать с репертуара хороший спектакль. Полиция Восточного Берлина давно уже ведет досье на герра Юргенсона и фрекен Ослунд. За нами столько следили, подслушивали наши разговоры в номерах, приставляли к нам хвостов… Под разными предлогами и ненавязчиво допрашивали. Теперь к нам хвостов не приставляют. Возможно, наши номера по-прежнему прослушиваются. Мы не проверяли. В этом нет нужды. Потому что они всегда могут поставить жучки в чистый номер, пока мы уходим в город. Но это ничего не меняет. В помещении мы изъясняемся соответственно своим ролям.

— Вы выезжали за пределы Берлина? — поинтересовался Таррант.

— Да. Мы помещали в газетах объявления, и люди, у которых были какие-то старинные штучки, звонили нам в отель. Мы приезжали к потенциальным клиентам, смотрели, что у них имеется, и порой кое-что покупали, если они не заламывали непомерные цены. Мы бывали в Потсдаме, Дрездене, Франкфурте и разных маленьких городках. Мы делали все, как положено, покупали антиквариат, платили кронами или долларами и отправляли приобретения в Гетеборг. Никому и в голову не приходило, что мы не те, за кого себя выдаем.

— Вы бываете там раз в год? — осведомился Фрейзер, и в его голосе было почтение. — Вы проводите по десять дней в этом чертовом городе, только чтобы не портить легенду?

— Это работа, — сказала Модести, — но нам казалось, что наши труды принесут свои плоды. Как, например, теперь. Если их тайная полиция что-то и подозревает, так это то, что я любовница Вилли и он таскает меня с собой, чтобы немного порезвиться подальше от родного очага. — Она усмехнулась и сказала: — Жучки не дают им возможности утвердиться в своих подозрениях.

Вилли закурил сигарету и двинулся к бару походкой Юргенсона.

— Мы можем быть на месте через тридцать шесть часов, — сообщил он.

Таррант прикрыл глаза и потер лоб, пытаясь собраться с мыслями.

— Вам все равно придется поломать голову, чтобы найти способ вытащить оттуда Окубу, — медленно произнес он.

Тут он почувствовал, как на запястье ему легла рука, и услышал голос Модести. Она-то знала, что его роль — ожидание результатов в безопасном лондонском офисе — самая тяжелая.

— Не волнуйтесь, — сказала она. — Пока что мы всегда возвращались.

— Пока что да, — сказал Таррант и, открыв глаза, посмотрел на Модести.

Таррант был вдовец, а его сыновья погибли во время второй мировой. С неожиданной болью он вдруг осознал, что эта красивая молодая женщина, которая так ласково ему улыбалась, заполняла страшную пустоту, которую создала в нем жизнь. На какое-то мгновение он снова возненавидел свою работу, а потом и себя за то, что позволил сентиментальности взять его за горло своими бархатными пальцами. Тарранту казалось, что он бросает голодным волкам куски собственного мяса, когда сказал:

— Только хотелось, чтобы на сей раз ваше возвращение состоялось без обычных осложнений.

Она взяла его под руку и повела в фойе со словами:

— Чем хмуриться, лучше полюбуйтесь на мой комод. Я купила его на аукционе в Ротли-Мэнор.

Это был красивый комод, инкрустированный способом «интарсия», причем в отличном состоянии. От вида этого комода у Тарранта на какое-то время даже поднялось настроение. Он обратил внимание на то, что Модести очень гордилась приобретением — ее лицо светилось радостью.

— И всего за пятнадцать фунтов, — с каким-то смущением добавила она.

— Господи, да у «Кристи» за эту вещь с вас содрали бы по меньшей мере тысячу. Надо просто не иметь глаз… Куда смотрели дилеры…

— Их там не было. Если поехать на аукцион подальше от Лондона, то никаких дилеров не встретите. Но я покупала не для перепродажи. Хочу оставить у себя. Буду смотреть и радоваться.

Момент расслабления миновал, и Таррант почувствовал, как его сердце снова сжали тиски тревоги.

— Бога ради, сделайте так, чтобы у вас не исчезла такая возможность — смотреть и радоваться, — пробормотал он.

Типография находилась на узкой улочке неподалеку от Александерплац. Толлер, коренастый белокурый человек лет сорока с небольшим, сказал:

— Уж не знаю, герр Юргенсон, имеют ли эти книги для вас ценность, но я прочитал ваше объявление и решил позвонить. Пожалуйста, сюда.

Вилли Гарвин и Модести двинулись за ним через типографию, где работало человек десять. Теперь волосы Модести стали каштановыми, а «подушки» делали фигуру более плотной. Контактные линзы изменили цвет ее глаз, а прокладка под нижней десной изменила очертания лица. Небольшой станок в типографии вовсю изготовлял пропагандистские листовки для Запада. Впоследствии они будут помещены в специальные картонные контейнеры, которыми переоборудованные для этой цели минометы начнут обстрел по всей линии 850-мильной границы с ФРГ, перенося их через минные заграждения, дозорные вышки и колючую проволоку. У этих листовок имелись приложения в виде плакатов, изображавших счастливую жизнь в Восточной Германии.

Если дул благоприятный ветер, то и западная сторона отвечала тем же: на воздушных шарах в сторону ГДР отправлялись контейнеры с пропагандистским грузом, и специальный механизм разбрасывал их над территорией. Обе стороны не жалели усилий, чтобы портить друг другу настроение.

Они вышли из типографии и оказались в скудно обставленной комнате. Толлер прикрыл за собой дверь, и гул машин превратился в легкий шепот.

— Здесь можно говорить спокойно, — сказал Толлер. Он держался уверенно, но Модести понимала, что за внешним спокойствием скрывается внутреннее напряжение.

— Он тут? — спросила Модести. Разговор шел по-немецки.

— Наверху, — кивнул Толлер. — Три дня назад я получил от курьера инструкции связаться с вами. Два дня назад я позвонил.

— Пришлось проделать обычные движения, — сказала Модести. — Как связь с Западным Берлином?

— Риск всегда есть. Курьеры должны быть иностранцами и могут действовать ограниченное время. Но поскольку вы сами иностранцы, то можете въезжать и выезжать без особых помех.

— Мы не пойдем по этому пути. Мы никогда не пользовались им, и теперь это только навлечет лишние подозрения. Рыжков и так, наверное, лишился сна.

— Еще бы, — буркнул Толлер. — Мы затаились. Рацией не пользуемся. У нас есть передатчики, но только для крайних случаев. А так контакты с контролером в Лондоне происходят через местного контролера в Западом Берлине.

Теперь лондонский контролер — Таррант — перебрался в Западный Берлин. Но Модести не стала сообщать об этом. Разведчик, секретный агент не любит лишней информации. Только то, что необходимо для операции.

— Для этой операции вводится новая система связи, — сказала Модести. — Я расскажу о ней позже, когда пообщаемся с Окубой. Мы заберем его у вас сегодня вечером.

— Вот спасибо! — горячо отозвался Толлер. — А то с ним сплошная морока. За последние десять дней я натерпелся такого страха, какого не знал десять лет.

Окуба находился наверху в маленькой комнате с окном, выходившим во внутренний двор. На окне были ставни. В комнате стояли кровать, стул, простой сосновый стол, а также обшарпанный комод. На комоде стояли тазик и кувшин с водой. Окуба лежал на кровати и курил. Он был невысокого роста, пропорционального сложения, блестящие черные волосы и зачатки усов; взгляд был надменный и сердитый.

Он сел и быстро заговорил по-английски с легким американским акцентом.

— Это и есть те самые люди, Толлер? Я уж подумал, а существуют ли они в природе.

— У них есть свои проблемы, — отозвался Толлер. Похоже, он уже не первый раз произносил этот текст.

Окуба посмотрел мимо Модести и уставился на Вилли.

— Объясните ваш план, — сказал он.

— План очень простой, — сказала Модести.

— Я обращаюсь не к вам, — сказал Окуба, не поворачивая головы в ее сторону.

Вилли Гарвин сунул руки в карманы, и Модести увидела, как его глаза за простыми стеклами очков вдруг сделались невидящими — он пытался потушить в себе пожар ярости, которая вспыхнула при общении с этим японцем. Профессор Окуба был знаменитый вирусолог, знания которого очень высоко ценились во всем мире, и он это прекрасно знал. К его индивидуальной надменности примешивалось и традиционное для японских мужчин пренебрежение к женщине. Окуба и в мыслях не держал, что руководить операцией может женщина.

Модести посмотрела на Вилли. Тот взял себя в руки и сказал спокойным тоном, без признаков акцента кокни:

— Мы хотим воспользоваться подвернувшейся оказией. Сейчас в Берлине де Соута.

— Де Соута? Кто он такой?

— Специальный представитель У Тана, генерального секретаря ООН. Он ведет переговоры по обе стороны стены, чтобы несколько снизить напряженность.

Окуба презрительно скривил губы. Он был уверен, что это лишняя трата времени. Де Соута и сам прекрасно это понимал, но тем не менее упрямо продолжал свою миссию в разных уголках земного шара.

— Он остановился в их посольстве, — продолжал Вилли, — и переговоры ведутся по устоявшемуся графику — утром Западный Берлин, днем — Восточный. Каждое утро ровно в девять он проезжает через КПП со своим личным шофером Охрана знает машину. Они только удостоверяются, де Соута ли это, и пропускают. Все прочие машины подвергаются досмотру. Завтра мы вывезем вас в багажнике. Это «даймлер» и там достаточно просторно.

Окуба швырнул сигарету на пол, и Толлер поспешил затоптать ее.

— Вы глупец! — фыркнул японец. — Представитель генсека ООН ни за что не станет впутываться в это.

— Правильно, потому что ничего не узнает, — ответил Вилли. — Машина стоит в гараже у посольства, а мы наняли гараж по соседству. К восьми часам мы доставим вас в их гараж и спрячем в машину, поэтому вам придется ждать только восемь часов. Вчера я просверлил там несколько отверстий в полу. Машина останавливается у «Хилтона». Там де Соута беседует с бургомистром Клаусом Шютцем. Он хочет, чтобы переговоры проходили в неформальной обстановке. Подождите пять минут после остановки машины и вылезайте. Я немного поработал над замком, так что вы сможете открыть багажник изнутри. Наш человек будет вас там ждать.

Окуба закурил еще одну сигарету и, холодно взглянув на Вилли, сказал:

— Дурацкий план. Если я так нужен вашим, они должны были разработать что-то поизощреннее и использовать группу опытных профессионалов…

— Никто не собирается начинать третью мировую, чтобы вывезти вас, — перебил его Вилли. — План прост и надежен. — И, не давая времени Окубе ответить, обратился к Толлеру: — Можете привезти его к стоянке в северной части Розенталер-плац? В полночь?

Тот кивнул.

— Отлично. Мы будем там в серой «шкоде». Я подниму крышку капота и буду копаться в двигателе. Пусть Окуба наденет комбинезон. Он вылезает из вашей машины, садится в шкоду, и вы забываете о его существовании.

Окуба явно разозлился.

— Я же вам сказал, — начал он, но Вилли перебил его:

— Помолчите. И не объясняйте нам, как вывозить людей из Восточного Берлина, а мы не станем рассказывать вам, как правильно кормить клопов. Нам надо знать одно: будете вы на указанном месте в полночь или нет?

В глазах Окубы бушевало пламя уязвленного самолюбия. Он отвернулся и после долгой паузы сказал:

— Вы принуждаете меня согласиться.

Было слышно, как Толлер облегченно вздохнул. Он открыл дверь и вышел, а за ним Вилли и Модести. В комнате этажом ниже Вилли потер затылок ладонью.

— Ты подала мне сигнал немножко поднажать, Принцесса, — сказал он. — Я не перестарался?

— Нет, все правильно. Но он меня просто пугает.

Толлер мрачно кивнул головой.

— Пан хороший. Очень даже хороший. Но Окуба считает, что он пуп земли. Ему хотелось бы чего-то грандиозного, величественного.

— Да, — Модести вынула из сумочки зеркальце и проверила, как выглядит: заметив на лице напряжение, она провела массаж, чтобы немного расслабиться.

— Я не против хорошего сценария. Только вот мне не нравится, что «оскары» будет выдавать генерал-майор Рыжков.

Днем они поехали на машине в деревушку, расположенную к северу от Халле, к фермеру, который, прочитав их объявление, позвонил им по телефону и сказал, что имеет пару дюжин резных из дерева животных — петушков, лошадок и страусов. Антикварный магазин в Гетеборге управлялся шведом, который следил за капризами покупательского спроса и сказал, что сейчас можно заработать до восьмидесяти фунтов за такой вот элемент старинной ярмарочной карусели.

Приехав на ферму, они осмотрели три сарая, набитые разными цирковыми и ярмарочными штучками. В прошлом году венгр, владелец цирка шапито, в конце летнего сезона вдруг исчез, прихватив с собой выручку, не заплатив за аренду и оставив без жалованья за месяц всю труппу.

Кое-кто из артистов забрал свой инвентарь и двинулся на поиски новых заработков, но другие, видно, сочтя свое ремесло умирающим в новые времена, просто оставили свою утварь и разбрелись кто куда.

Поскольку владелец цирка сбежал с укротительницей хищников, то фермер оказался владельцем шестерки тощих львов, которых кормил, как мог, пока их не забрали в зоосад. Он поведал об этом подробно, с душераздирающими деталями. Вилли, который в свое время успел поработать в цирке, завороженно разглядывал яркие предметы, вдыхал их запахи. Там имелись порванные шатры, поломанные скамейки, секции карусели и спиральной горки, ржавеющие моторы, миниатюрная железная дорога, клетки, канаты, пушка, тележка с причудливо расписанными колесами, в которой выезжали клоуны, набор кривых зеркал с отколовшимся местами покрытием. Но только деревянные животные представляли собой какую-то ценность. Несмотря на пыль и облупившуюся краску, они были в неплохом состоянии, без признаков гнили. Со вкусом вырезанные и с деревянными глазами.

После того как фермер, запинаясь, назначил свою цену, Вилли выразил готовность приобрести два десятка лучших образцов на тысячу восемьсот шведских крон, или за соответствующее количество долларов, и взять на себя все расходы по перевозке. Модести делала соответствующие пометки в блокноте. Она была довольна, что у них подвернулось реальное дело, которое лишний раз подтверждало их легенду.

Они еще заехали в деревушку под Лейпцигом взглянуть на какие-то часы и вернулись в Берлин к семи вечера. Вилли поставил «шкоду» в арендованный гараж — за три двери от «даймлера».

— Скорее бы все это кончилось. Принцесса, — сказал он, выключая мотор. — А то этот знаток микробов действует мне на нервы.

Модести разделяла чувства Вилли. Операция была задумана неплохо — ив этом была заслуга Вилли. Но, как и Вилли, она понимала, что профессор Окуба — самое слабое звено, опасный элемент. И с этим они ничего не могли поделать.

В полночь они без осложнений забрали японца. Окубе пришлось провести остаток ночи на заднем сиденье шкоды в гараже. Он не испытывал страха, но ворчал, давая понять, что все это не на том уровне, который, как он был уверен, соответствует его рангу.

В восемь утра герр Юргенсон и его секретарша вышли из отеля и сели в шкоду. Но не успел Вилли вывести машину с Окубой на заднем сиденье из гаража, она остановилась у двери, где стоял «даймлер». Вилли сделал вид, что у него заглох мотор. Пока он поднимал капот и проверял проводку, Модести открыла дверь гаража «даймлера» ключом, который Вилли сделал два дня назад.

Окуба выскользнул из шкоды и растворился в темноте гаража. Удивительно, но он не стал ворчать, как накануне, а послушно юркнул в багажник «даймлера» и свернулся там клубочком.

— Не волнуйтесь, — прошептала Модести. — Мы будем наблюдать за вами всю дорогу. — Он молча кивнул, и Модести закрыла багажник. Минуту спустя они с Вилли уже ехали к Толлеру.

Прошел час. Окуба находился в «даймлере» в полумиле от контрольно-пропускного пункта и — свободы. Гарвин теперь уже сидел за рулем грязно-коричневого фургончика и следовал за «даймлером». Поверх юргенсоновского костюма на Вилли был комбинезон, а на голове красовался берет, надвинутый до бровей.

Впереди была Лейпцигерштрассе. Вилли приготовился поворачивать. Он не мог ехать дальше — там уже было рукой подать до КПП. И тут его словно ударили в челюсть. «Даймлер» внезапно свернул к тротуару, чуть подпрыгивая на ходу. У него была спущена левая шина.

Вилли прошиб холодный пот, ведь водителю придется открывать багажник и лезть за запасным колесом. Вилли вытянул в окошко руку, подав сигнал Модести остановиться. Когда «даймлер» замер у тротуара, фургон Вилли остановился сзади в пяти футах от заднего бампера дипломатической машины. Модести остановила «шкоду» так, что оказалась как раз между двух автомобилей. Она тоже увидела спущенную шину «даймлера».

Вилли уже вышел из машины. Шофер «даймлера» тоже выбирался. Вилли мельком глянул на Модести, и она едва кивнула головой. Долгие годы совместной деятельности в сложных, порой смертельно опасных ситуациях привели к тому, что они понимали друг друга с полувзгляда. Ее кивок означал разрешение сделать тот единственный ход, который еще мог бы спасти Окубу от катастрофы.

Вилли собирался встретить шофера «даймлера» у багажника и предложить помощь, а затем сразу сбить его с ног коротким ударом в солнечное сплетение. Модести же, трепеща от волнения, должна была постучать в окошко де Соуте и жестами дать понять, что его шофер внезапно потерял сознание, тем временем Вилли должен был перетащить Окубу из «даймлера» в свой фургон.

Это, конечно, был рискованный ход: на всю операцию требовалось пять секунд, и выбирать было не из чего. Позади недовольно загудела машина и объехала «шкоду» Модести. Та развела руками и снова включила двигатель, как бы собираясь поехать дальше, но мотор снова заглох. Водитель «даймлера» что-то сказал своему шефу, выбрался из машины и двинулся к багажнику. Вилли спросил по-немецки, не желает ли тот, чтобы ему помогли. Водитель сообразил, что незнакомец исходит из вполне меркантильных побуждений, неохотно кивнул и поднял крышку багажника. Модести заметила, как весь напрягся готовый нанести удар и загораживавший водителя от прохожих Вилли; вдруг он замер.

Модести увидела, что в багажнике пусто: Окубы там не было. Водитель стал вынимать запасное колесо. Вилли задумчиво потер подбородок и словно невзначай глянул на Модести, которая еле заметно качнула головой назад. Она завела «шкоду» и двинулась в сторону Лейпцигерштрассе. В ее голове отчаянно сражались между собой ярость, облегчение и недоумение.

Спустя час Вилли въехал на фургоне во двор типографии Толлера. Модести ждала его в большом гараже.

— Мы одни. Можно говорить.

Стаскивая комбинезон, Вилли мрачно спросил:

— Где этот чертов недомерок?

— Там, где мы с ним познакомились. Наверху, у Толлера.

— Ты нашла его в запертом гараже?

— Да. Он в последний момент передумал. Когда шофер пришел за «даимлером», он спрятался под брезентом.

— Передумал? Он хочет вернуться в Москву?

— Нет, он решил отвергнуть наш план его переправки в Западный Берлин. Мне удалось незаметно усадить его в «шкоду» и снова доставить сюда. Толлер был готов растерзать японца.

Движения Вилли были экономными и четкими, но Модести знала, что внутри у него бушует вулкан. Ее ярость успела уже поостыть. Она сказала:

— Все могло кончиться куда хуже, Вилли-солнышко. Я понимаю, что лопнувшая шина — редкая неудача, но это произошло. Мы, конечно, могли бы без помех переложить Окубу из «даймлера» в «шкоду», но все равно привезли бы его сюда.

Вилли тяжело вздохнул, неохотно кивнул и спросил:

— Ты рассказала Окубе, что произошло?

— Нет, конечно, — Модести скорчила гримаску. — Он и так невыносим. Еще не хватало услышать: «А что я вам говорил?» Я устроила ему нагоняй за то, что он испортил нашу операцию, но я ведь женщина, и потому он слушал меня вполуха. Его, впрочем, интересует, что мы теперь намерены предпринять.

— Я и сам не прочь узнать это, — грустно ответил Вилли, надевая очки с простыми стеклами.

— Я сказала ему, что мы проведем крупномасштабную операцию, но нам потребуется несколько дней, чтобы ее организовать.

— Операцию с кадрами Тарранта? — удивленно спросил Вилли.

— Ну да. Окуба хочет, чтобы все делалось по высшему разряду. Пусть у него создастся впечатление, что так оно и будет.

Вилли расслабился, с любопытством посмотрел на Модести, пытаясь уловить ход ее мыслей.

— Да, наверное, ты права, Принцесса.

Теперь и его гнев угас. Какое-то время они стояли, погрузившись в молчание.

— Таррант получил наш сигнал, — усмехнулся Вилли. — Представляешь, как он вспотеет, когда Окуба не появится из багажника.

— Да, но ему это не впервой. — Модести пожала плечами. — Мы подадим ему еще один сигнал сегодня вечером.

— Тем же способом?

— Да. Я не хочу зря гонять курьеров. И вообще полагаться лучше на самих себя, И на Толлера. Будем использовать идею с листовками. Толлер говорит, они собираются вести свой пропагандистский обстрел еще пару недель.

Вилли ухмыльнулся. Идею предложила Модести, и она ему очень понравилась. Толлер печатал листовки, паковал их в картонные «бомбы», которыми затем стреляли минометы. Он же доставлял свой бомбовый груз на позиции к югу от Берлина.

Было нетрудно изготовить более прочную бомбу, контейнер, который не лопнул бы, чтобы разбросать содержимое повсюду. Вместо листовок там было бы особое наводящее устройство, включающееся при выстреле. Толлер доставит эту бомбу в обычное место, а Таррант будет нести вахту по ту сторону границы. В течение нескольких минут после приземления контейнер будет обнаружен с информацией, которую Модести сочтет необходимым послать.

Толлер пришел в восторг. Ему тоже очень не хотелось использовать курьеров, а мысль о том, что восточногерманские артиллеристы сами в роли курьеров, придавала операции дополнительную пикантность.

— Короче, всего-навсего остается придумать новый способ переправить Окубу, — сказал Вилли уже без улыбки.

— Сущий пустяк.

Вилли вздохнул и мрачно добавил:

— В том, что произошло, есть один маленький плюс. Я заработал доллар от шофера «даймлера».

Остаток дня они и не пытались сознательно сформулировать новый план, лишь предоставляя подсознанию шанс поработать самостоятельно. Таков был их метод, и именно так Вилли набрел на идею, которой, однако, не суждено было осуществиться.

Наступил вечер, но похвастаться пока им было нечем. Модести лежала в кровати и думала не повторить ли первоначальный вариант, предварительно оглушив Окубу, чтобы он не смог им воспрепятствовать. Но, к сожалению, его содействие требовалось до последних мгновений.

Было уже одиннадцать. Через час-другой любезные артиллеристы выстрелят контейнером с донесением, и Таррант по крайней мере будет знать, что, хотя их план и не удался, у них пока все в порядке.

Внезапно в мозгу Модести начали очерчиваться смутные контуры нового плана. Модести быстро села. Да, идея, конечно, безумная, но может сработать… Особенно если за дело возьмется Вилли.

Модести встала, накинула халат и прошла в его комнату жестом предложила ему выйти в ванную и пустила душ. Скорее всего, комнаты прослушивались, но вряд ли и ванная тоже… Но даже если там и стояли жучки, шум воды выступал в роли глушителя.

Вилли присел рядом с ней на край ванной. Модести прижалась губами к его уху и начала нашептывать… Десять секунд спустя он вдруг сунул пальцы в рот и прикусил их, раскачиваясь из стороны в сторону и пытаясь удержаться от приступа смеха.

Модести посмотрела на него негодующе и в знак упрека шлепнула его по руке. Он покачал головой, словно извиняясь, и снова согнулся пополам. Наконец Вилли справился с собой, хотя лицо его побагровело от сдерживаемого хохота. Потом он согласно закивал головой, а большой и указательный пальцы правой руки сложились в кружок.

Потом Вилли охватил новый приступ беззвучного смеха, заразив весельем и Модести. Она прислонилась к нему плечом и, закрыв глаза, прижала руки к животу, чтобы не расхохотаться. По щекам ее потекли слезы.

Таррант передал листок берлинскому контролеру, а сам стал теребить себя за ус. Берлинский контролер дважды перечитал донесение, и на лице его попеременно изобразилась широкая гамма чувств.

— Они шутят, — наконец сказал он.

— У меня тоже поначалу сложилось такое впечатление, — кивнул Таррант. — Но поскольку это исключено, то остается предположить, что мы имеем дело с типично неортодоксальным подходом. Поэтому надо согласиться с их предложением.

Прошло уже два дня после появления донесения, где кратко сообщалось, что план не сработал и что будет придумано что-то другое. Теперь вот пришло еще одно донесение, в котором излагалась новая идея. Берлинский контролер еще раз прочитал текст и сказал:

— Это непросто устроить.

— Тем не менее наши трудности не идут ни в какое сравнение с тем, что собираются устроить они, — холодно парировал Таррант.

— Но в нашем распоряжении только тридцать шесть часов.

— Придется уложиться. — Таррант нахмурился, пытаясь припомнить то, что он видел или читал в последние дни. — Есть такой магнат в США — Джон Далл. Соедините-ка меня с ним.

— Магнатов охраняют целые взводы секретарш.

— Назовите мою фамилию. И скажите, что речь идет о Модести Блейз. И вы прорветесь через все заслоны быстрее, чем сам президент США.

Час спустя — когда в Нью-Йорке было четыре утра — зазвонил телефон, и Таррант услышал голос Далла.

— Извините, что беспокою вас в такое время, — сказал Таррант.

— Ничего. Вы снова ее впутали в неприятности?

— Ее можно было остановить только с помощью смирительной рубашки.

Далл тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что случилось.

— Ладно, — мрачно сказал он. — Мне все ясно. Чем могу помочь?

— У вас, кажется, вложены деньги в компанию, которая сейчас снимает фильм о берлинской стене. Они могли бы предоставить кое-что из того, что просила Модести.

Воцарилось молчание. Таррант понимал, что Джон Далл хотел бы задать вопрос, не с восточной ли стороны стены сейчас действовала Модести, но не может сделать это по телефону. Чтобы внести в ситуацию полную ясность, Таррант сказал:

— Да, она там.

— Господи! — только и ответил Далл. — Да, я позвоню режиссеру прямо сейчас. Его зовут Джо Абрахамс. Он свяжется с вами через пару часов и будет в вашем распоряжении ровно столько, сколько понадобится.

— Мне нужно тридцать шесть часов…

— Хорошо. Где ему вас найти?

Таррант дал адрес и телефон маленького туристического агентства.

— Понятно, — сказал Далл. — А она пусть позвонит мне, как только сможет, ладно?

— Хорошо. Спасибо. — Таррант положил трубку и, посмотрев на контролера, добавил: — Надо полагать, у них есть разрешение от местных властей снимать у стены.

— Да. Хотите обратиться к людям Гелена? У них хорошие рычаги.

— Нет. У нас будет крыша в виде съемочной группы. И чем меньше людей вовлечено, тем лучше. — Таррант показал на листок: — Изучите карту и цифры и отправляйтесь на место, чтобы все устроить.

Окуба сидел рядом с Модести в коричневом фургоне, который стоял на стоянке у шоссе на Дрезден в пятнадцати милях к югу от Берлина. Было половина девятого вечера.

— Будет совещание? — спросил Окуба.

— Да. Никому не понравилась эта идея, но мне все же удалось убедить их, что требуется серьезная операция, чтобы вывезти вас.

— А я о чем говорил! Каков же план?

— Сегодня вечером мы все узнаем.

— Я должен его одобрить.

— Именно потому-то вы здесь и находитесь. Без прикрытия. Это большой риск для вас и лишние хлопоты для наших людей, но они согласились на это.

Возле них остановился большой мебельный фургон и выключил фары. Из кабины вышел Вилли Гарвин в берете и комбинезоне и двинулся к фургону. Он кивнул Модести. Она сказала Окубе:

— Теперь мы пересаживаемся в грузовик.

Маленький японец проследовал за ней к огромному грузовику. Вилли открыл задний борт, помог Окубе забраться. Тот спросил:

— Совещание будет в машине?

— Контролер группы решил, что так безопаснее, — сказала Модести и последовала за Окубой.

В фургоне не было ни души, но он был загружен каким-то громоздким предметом. Свободного места почти не оставалось. Японец стал напряженно всматриваться в странные очертания предмета. Это был большой цилиндр, под углом наклоненный к задней части грузовика. Цилиндр этот стоял то ли на подставке, то ли на тележке, наглухо прикрепленной к полу.

Это была пушка. Или пародия на таковую. Орудие было из металла, и когда-то его раскрасили в яркие цвета с узорами, но теперь краска осыпалась. Жерло пушки казалось таким огромным, что там мог поместиться человек.

Модести заметила, что Окуба на какое-то мгновение словно окаменел. Затем он обернулся и прыгнул прямо на нее. Он прыгнул высоко, выставив вперед ногу так, чтобы поразить Модести в область сердца. Окуба проявил завидную реакцию, но интуиция не подвела Модести и на сей раз, и потому она оказалась начеку.

Молниеносным движением она увернулась от выпада каратиста, чей каблук только по касательной задел ее руку. Затем Модести блокировала рубящий удар его руки, подставив под запястье японца локоть. Затем, когда он уже оказался на полу, Модести угодила ему чуть ниже уха, и профессор потерял сознание.

— Каратист, — послышался из-за ее плеча голос Вилли. — Резвый какой профессор! И смекалистый. Сразу все усек, но не одобрил.

— Не самый респектабельный способ перебираться через стену. В нем хоть и есть драматизм, но нет величия, — согласилась Модести и взяла шприц, который протянул ей Вилли. — Ты, кстати, проверял пушку?

— Трижды. Стрелял мешком с песком того веса, который соответствует массе профессора. Отклонения в пределах тридцати дюймов. Если Таррант расстановит сеть там, где мы просили, Окуба угодит прямо в центр. Причем размер сети позволяет нам допустить погрешность в шестнадцать футов в ширину и в тридцать с лишним в длину!

Вилли Гарвин говорил со знанием дела. Цирк, в котором он когда-то работал, очень гордился номером Человек-Ядро, и в обязанности Вилли как раз входило готовить пушку к стрельбе и заряжать ее сжатым воздухом.

Через два дня после того, как они посетили фермера, Вилли снова предстал перед ним уже без юргенсеновского грима и, представившись администратором русского цирка, приобрел пушку. Фермер был слегка удивлен, но этот немногословный человек представлял как-никак СССР, а спорить с гражданином дружественной державы не полагалось. Вилли провел там целый день, разбирая механизм и шлифуя внутреннюю поверхность ствола. После чего проверил пушку в деле и заказал фургон.

Поскольку Окубе предстояло совершить полет в сонном состоянии, потребовался брезент, в который его нужно было завернуть, специальный жесткий воротник для шеи и шлем. Снаружи брезент был хорошо промаслен, чтобы ядро легко вылетало из ствола.

Модести ввела японцу пентотал и выпрямилась.

— Ладно, Вилли, давай заряжать, — сказала она.

Вилли взял брезент, шлем, но, когда он начал работать, его тело вдруг затряслось от приступа беззвучного смеха.

В пятнадцати милях от них, по ту сторону стены, Таррант стоял с Джо Абрахамсом в переулочке около Бруненштрассе. Абрахамс был высок, худощав и полон энергии. Поначалу он встретил в штыки вмешательство Далла, но когда Таррант растолковал ему что к чему, то пришел в восторг. Его огорчало лишь то, что в трех камерах, которые были установлены якобы для съемки, не было пленки.

Абрахамс позвонил в Бонн и добился, чтобы ему прислали оттуда необходимую сеть. Она была сорок ярдов в длину и пятнадцать в ширину. Пока она лежала сложенной на трех грузовиках, стоявших на небольшой площадке у стены.

Вокруг царила обычная для киносъемок суматоха. Устанавливались осветительные приборы, от которых к генераторам тянулись провода. Одни расположились на парусиновых складных стульях и попивали кофе, который готовили в фургоне-столовой, другие отдавали громкие распоряжения или чертили мелом на асфальте круги и черточки, чтобы актеры знали, где им находиться, когда начнется съемка эпизода. Абрахамс запустил пятерню в шевелюру и сказал:

— Ваши друзья с пушкой должны начать ровно в десять пятнадцать. Когда мы установим сеть, часовые на вышках ничего не увидят, потому что мы так поставим освещение, но минут через пять все равно появится местная полиция и заставит нас убрать сеть, потому как почует неладное.

— Мои артиллеристы отличаются надежностью, — сказал Таррант. — Поставьте сеть в десять двенадцать. Я уверен, что семь-восемь минут в нашем распоряжении. Как только рыбка попадет в невод, мы сразу же извлечем ее, и никто не успеет сообразить, что случилось. И пусть ваша группа не боится — восточники не станут стрелять через стену. У себя они делают, что им вздумается, но все, что за стеной, для них запретная зона.

Один край сети был прикреплен к пустовавшему зданию, фасадом выходившему на стену. По сигналу Абрахамса водители должны были одновременно двинуть вперед свои грузовики и затормозить у черты. Тогда сеть окажется натянутой ровно и туго.

Берлинский контролер посмотрел на часы в двадцатый раз и сказал:

— Еще восемь минут. По-моему, все равно это безумие.

— Главное, чтобы вы как следует проверили карту и цифры, — отозвался Таррант. — Здесь главное точность.

— Особенно для Окубы, — буркнул его собеседник. — Я проверил все три раза. Но только, ради Бога, не надо переправлять меня через стену таким вот образом — если вдруг возникнет такая необходимость.

— Творческие люди, — ухмыльнулся Абрахамс. — Мне они нравятся. Я с ними не знаком, но я их люблю.

Модеста свернула с Вайнбергштрассе, и фургон оказался в лабиринте улочек. Теперь она сидела за рулем машины, привозившей белье, которая была ею похищена со стоянки двадцать минут назад. На ней был большой свитер, скрывавший одежду, которая полагалась ей по роли секретарши Юргенсона. На голове у нее был платок. Вскоре в свете фар она увидела изгородь из колючей проволоки высотой в восемь футов, а за ней ту самую полосу смерти, по которой ходили только пограничники с собаками. Сзади показались фары мебельного фургона, который затем свернул.

Модеста посмотрела на часы и сбавила скорость. Окубе предстояло преодолеть восемьдесят восемь ярдов по воздуху — тридцать один ярд до стены и пятьдесят семь после. Вилли утверждал, что Окуба ничем не рисковал, если, конечно, сеть будет натянута в нужное время и в нужном месте. Но этим занимался Таррант, и потому Модеста не волновалась.

Модести еще раз повернула и поехала по улице, параллельной стене. За ней движение транспорта не разрешалось. Каждый перекресток упирался в проволочное ограждение. В, домах здесь никто не жил.

Наконец она увидела нужный перекресток. Показался грузовик Вилли. Она остановила машину и выключила двигатель. Грузовик уже не мог проехать дальше. Он тоже остановился. Вилли начал что-то кричать Модести по-немецки, и это привлекло внимание отдельных посетителей небольшого кафе на углу.

Она громко ответила ему, сообщив, что у нее заглох мотор и сел аккумулятор. Если он отъедет, то ей, может быть, удастся завестись, поскольку улица шла под уклон. Ворча себе под нос, Вилли Гарвин снова сел за руль и подал грузовик назад, за угол. Теперь уже ему было не до смеха. Он выровнял машину по центру улочки и продолжал подавать ее назад.

Модести проехала немного вперед. Теперь она видела заднюю часть грузовика, оказавшегося в ярде от колючей проволоки. Она коротко свистнула. Грузовик остановился. Она откинула рукав свитера и посмотрела на секундомер. Десять четырнадцать. Еще шестьдесят секунд. Во рту у нее пересохло.

До ближайшей вышки было ярдов семьдесят. Хотя находившиеся там часовые не могли видеть самого грузовика, они явно обратили внимание, как он проезжал по улице. Их пулеметы были нацелены на «зону смерти», и к тому же они всегда могли вызвать по рации подкрепление.

Издалека, с той стороны стены, раздался голос в мегафоне. Говорил американец:

— Ну, ребята, приготовились, начинаем. Все готовы? Поехали!

Модести не стала гадать, что именно придумал Таррант, но возблагодарила Бого за его изобретательность. Она подняла руку, подавая сигнал Вилли.

В кабине грузовика было два троса, тянувшиеся через отверстия в кузов. Вилли взял трос с деревянным прямоугольником на конце и потянул изо всех сил. Упал брезент, обнажив пушку, готовую к выстрелу. Ее было видно, только если стоять напротив грузовика сзади, но пока в полосе смерти не было охранников. С того момента, как грузовик начал пятиться, прошло лишь двадцать секунд.

Вилли взялся за концы второго троса и дернул. Грузовик слегка завибрировал. Если бы дело происходило на цирковой сцене, то для вящего эффекта бабахнул бы оглушительный взрыв и вылетело облако дыма, но на сей раз шуму получилось немного. Раздался просто громкий хлопок.

Из кабины своего фургончика Модести видела, как вверх взлетело нечто черное, похожее на сардельку, и, перелетев через полосу смерти и стену, стало опускаться, а потом исчезло из вида. Модести сильно сомневалась, что кто-нибудь из восточного сектора успел заметить этот полет.

Она завела мотор. Вилли вышел из кабины и двинулся в ее сторону. Он не бежал, но и не мешкал. Модести распахнула ему переднюю дверцу и, когда он забирался, двинула машину вперед. Вдалеке голос в мегафоне произнес: «Есть! Отлично, ребята. Состоялось!»

Модести завернула за угол, и машина стала удаляться от стены, опять же без особой спешки, постепенно набирая скорость. Сзади над стеной неуверенно заметался луч прожектора. Голос через динамик стал отдавать команды по-немецки.

Пять минут спустя, когда отрезок стены, где уже начиналась бурная активность пограничников, остался позади, они оставили фургончик в плохо освещенном переулке. Вилли стащил комбинезон и снова стал герром Юргенсоном, а Модести, избавившись от свитера и платка, теперь выглядела его секретаршей. Они вышли на аллею Пренцлауэр и дошли до автостоянки у кинотеатра, где оставили серую «шкоду».

Когда они оказались в машине и дверцы были надежно закрыты, Вилли положил руки на руль и довольно произнес: «Псалом восемнадцатый, стих четвертый. Да, он пролетел на крыльях ветра». Затем взял руку Модести и поднес к своей щеке.

— Вам нравлюсь не я, герр Юргенсон, — со вздохом произнесла Модести. — Вы просто цените мои безумные идеи.

— Безумная идея сработала… Это был шедевр. Уникум в двадцать два карата. — Затем его голос снизился до шепота, и он возвестил, изображая конферансье: — Дамы и господа, мы рады представить вам Бриллиант Бактериологии, Могучего Малыша профессора Окубу. Человека-Ядро…

Он подался вперед и поперхнулся от смеха. Модести давно не видела его таким довольным.

— Забудь об этом, Вилли. Теперь на двадцать четыре часа ты должен стать Свеном Юргенсоном.

Он кивнул, с трудом беря себя в руки.

— Да, Принцесса, поскорее бы вернуться. Мне нужно вволю посмеяться.

Три дня спустя Таррант снова сидел в кабинете министра. Уэверли был в отличном настроении. Он сказал:

— Фрейзер сообщил, что вы благополучно переправили Окубу, но он не уточнил, как именно. Поздравляю вас, Таррант.

— Тогда он не мог рассказать о деталях, — отозвался Таррант. — А теперь, боюсь, вы будете разочарованы. Это не Окуба.

— Простите, не понял?

— Это не Окуба, — повторил Таррант. — Первым делом я провел опознание. На это ушло сорок восемь часов, потому что потребовалось участие того, кто знал Окубу лично.

— И это оказался не он?.. Я не понимаю… — Уэверли был потрясен.

— Окуба по-прежнему в СССР, он и не думал уезжать. Человек, изъявивший желание сбежать, был японским агентом Ясидой, работавшим на Рыжкова. Он решил построить игру на том, что все японцы выглядят для нас одинаково, как, впрочем, и мы в их глазах. Рыжков надеялся, что мы задействуем всех наших кротов. Ему нужно было использовать Ясиду как приманку.

— Боже мой! — тихо произнес Уэверли.

— Да. Тогда получился бы грандиозный провал. К счастью, я не активизировал нашу сеть. Мне удалось неофициально договориться с двумя моими друзьями, которые обладают неплохим опытом в таких делах…

— Ваши друзья? — переспросил Уэверли.

— У меня есть друзья, господин министр, — кивнул Таррант.

— Я не об этом. Я имел в виду…

— Я не могу раскрыть вам их имена. Они не работают на нас и проделали все это бесплатно.

— Очень странно, — сказал Уэверли, недоверчиво глядя на Тарранта. — Никто не рискует головой просто так…

— Это и впрямь необычно, — кивнул Таррант и сменил тему. — Они впервые заподозрили Окубу, когда провалился их первоначальный план. Насторожило, что он отказывался сотрудничать и требовал крупномасштабной операции. Если бы они тогда убедились, что Окуба не тот, за кого себя выдает, то сразу убили бы его, потому что наш связник и явка засветились. Но мои друзья не могли проверить свои подозрения и потому все же переправили его через стену. — Таррант ожидал, пока Уэверли не усвоит услышанное, и затем добавил: — К счастью, он отравился цианистым калием вскоре после того, как мы вывели его на чистую воду в Западном Берлине.

Уэверли подумал, что на этот счет могут быть большие сомнения. Этого человека нельзя было держать до бесконечности, и пока он был жив, и агент Тарранта, и явка могли провалиться. Если Ясида и не покончил с собой, то ему в том помогли люди Тарранта. Уэверли почувствовал легкий озноб и впервые за это время понял, какое бремя возложил на плечи своего подчиненного.

— Прошу вас меня извинить, — произнес он. — Я неверно оценил обстановку и дал вам плохие инструкции. — Таррант чуть наклонил голову, а Уэверли продолжал: — Но как, черт побери, тем двоим удалось все же его вывезти? Он ведь не желал сотрудничать, а без этого у них ничего не вышло бы.

— Это люди изобретательные. Они усыпили его и выстрелили им из пушки, — сказал Таррант с непроницаемым лицом.

Уэверли посмотрел на него с непониманием, затем с недоверием и наконец с неудовольствием. В конце концов Таррант напрасно так издевался над министром Ее Величества.

— Я задал вам серьезный вопрос, — резко сказал Уэверли.

— Они выстрелили им из пушки, — повторил Таррант. — Устроили номер Человек-Ядро, какие бывают порой в цирке. А мы поймали его в сеть.

После паузы в двадцать секунд Уэверли захохотал. Таррант чуть потеплел, но все же решил провести до конца запланированную им операцию возмездия.

— Представление вышло не совсем бесплатное, господин министр, — сказал он. — Есть расходы, а потому, как вы и обещали, мне потребуются суммы из специального фонда.

Полчаса спустя у счетчика парковки на Уайтхолле Таррант сел в «дженсен» рядом с Модести Блейз. Он еще раз с удивлением отметил то странное обстоятельство, что по возвращении с опасного, очень опасного задания она выглядела удивительно юной. Он подумал, что, наверное, именно такой увидел ее Вилли в их первую встречу, когда ей было всего двадцать с небольшим.

— Вилли благодарит за приглашение на ленч, — сказала Модести, — но просит его извинить. Он уехал, чтобы поскорее забыть свои горести.

— Горести?

— Он очень расстроился, — сказала Модести и по-детски хихикнула. — Он считал это самым смешным, самым остроумным планом, который когда-либо воплощал в жизнь, но Ясида все испортил. Погубил шутку.

— Я не совсем понимаю.

— Я, признаться, тоже. Но я не англичанка и не из кокни, а потому не всегда могу уловить тонкости юмора, как его понимает Вилли. Он убежден, что этот японец помешал моей ключевой реплике.

— Я, кажется, понимаю, что он имел в виду. Бедняга Вилли.

Она смотрела на него с загадочной улыбкой, и Таррант вдруг вспомнил про букетик фиалок, который держал в руке.

— С лучшими чувствами, — сказал он, вручая цветы.

— Какие красивые! Спасибо.

— Это особенные цветы, — сказал Таррант. — Они оплачены из нашего специального фонда. Оттуда крайне трудно вынуть деньги, поскольку на то требуется одобрение премьер-министра, но двадцать тысяч фунтов получить легче, чем те два шиллинга, которые стоят эти фиалки. Уэверли пытался оплатить расходы из собственного кармана, но я проявил настойчивость. Жаль, вы не видели его лицо…

Модести рассмеялась и чмокнула Тарранта в щеку.

— А как Вилли забывает свои горести? — поинтересовался тот.

— Он улетел с Мэвис на долгий уик-энд.

— Кто такая Мэвис?

— Я ее не видела. Но если верить Вилли, то у нее формы пышнее, чем у кого-либо на этой планете. Зато в интеллектуальном плане она как доска, хотя у нее веселый нрав. Вилли говорит, что это все равно что оказаться в постели с четырьмя девицами и баллоном веселящего газа. Лучший способ забыть неудачу.

Таррант удивленно вздохнул.

— Вы женщина, а Вилли — это часть вашей жизни. Вы не ревнуете?

В ее глазах засветилась ирония. Она сказала:

— Так уж сложилось… — Потом, внезапно улыбнувшись и не отрывая глаз от дороги, добавила: — Но если Мэвис и Вилли начнут совместно постреливать через берлинскую стену людьми, я, пожалуй, заставлю ее похудеть.

Таррант рассмеялся. Он был в отличном настроении. Пошел дождь, но ему казалось, что светит солнце. Он улыбнулся и сказал:

— Полагаю, до этого дело не дойдет.

Ссылки

[1] Гай Фокс стоял во главе так называемого Порохового заговора в 1605 г., целью которого было взорвать здание британского парламента.