Антонин Дворжак

Гулинская Зоя Константиновна

Ни дня без мелодии

 

Возраставшая популярность Дворжака, частые поездки за рубеж, постоянные встречи с новыми людьми требовали большого нервного и физического напряжения. Темп работы тоже убыстрился. Дворжак начал уставать и почувствовал, что какие-то часы, во что бы то ни стало, он должен проводить на воздухе. Постепенно ежедневные прогулки вошли в привычку. Встав пораньше, пока занимавшийся день не прогнал еще утренней свежести, пока цветы и листва серебрились росой, он шел в близлежащий парк у площади Карла и до завтрака слушал там пение птиц. Если же накануне удавалось дописать нужную страницу и никакие срочные дела не были намечены на первую половину дня, Дворжак позволял себе больше потратить времени на прогулку и отправлялся тогда бродить по окраинам города или же шел в сторону железной дороги к вокзалу, чтобы посмотреть на прибывавшие и отходившие поезда, переброситься парой слов с машинистами.

Интерес к паровым машинам, зародившийся в раннем детстве, со временем превратился в настоящее увлечение Дворжака. Он знал номера всех паровозов, приходивших на главный вокзал Праги, знал имена машинистов, был с ними знаком лично. Йозеф Сук, будущий зять композитора, рассказывал, как однажды, когда он еще учился у Дворжака в консерватории, тот послал его на вокзал посмотреть, какой номер паровоза у отходившего в Вену скорого поезда. Вернувшись, Сук выпалил номер, который твердил всю дорогу, чтобы не забыть, и вдруг Дворжак не на шутку рассердился: оказывается, Сук сообщил номер тендера, а не паровоза.

— И вот за такого человека ты собираешься выходить замуж! — с возмущением говорил потом Дворжак Отилии, искренне удивляясь, как интеллигентный юноша мог спутать тендер с паровозом.

Кроме ежедневных прогулок, полюбились Дворжаку и более длительные выезды за город на лоно природы. Охотнее всего он брал себе в компаньоны Леоша Яначка. Время их очень сблизило и подружило. Яначек, приезжая в Прагу, останавливался у Дворжака, а у себя в Моравии усиленно пропагандировал его творчество. Вместе они объездили много мест, расположенных вверх по Влтаве. Были в Орлике, Гусинце, Прахатицах, Ржипе, у Карлова Тына. Иногда, если Дворжак был очень утомлен, они уславливались не говорить о музыке. Но соблюсти такой уговор не всегда удавалось. То сам Дворжак не выдерживал — уж очень осаждали его музыкальные мысли, то кто-то обратит внимание на невысокого, скорее полного, но подвижного приезжего, который даже у стойки трактира ни минуты не может постоять спокойно, взглянет в его не слишком красивое, выразительное лицо и вдруг просияет от радости, узнав Дворжака. Через минуту уже весь городишко оповещен, какой гость забрел на его улицы, и кончилась свобода передвижения, свобода выбора тем для беседы. Дворжак, а с ним и Яначек, оказывались в плену у местных музыкантов. Начинались расспросы о творческих планах, о музыкальных новинках в столице, а потом уговоры: окажите честь, посетите выступление нашего музыкального общества, послушайте наш камерный ансамбль, продирижируйте нашим хором.

Не обходилось и без просьб написать что-нибудь для того или иного коллектива. Дворжак быстро забывал о своем намерении отдохнуть от музыки и сочинительства. Глоток чистого воздуха, маленькая разминка — и он снова готов засесть за работу. «Глаголу Пражскому» он пишет «Псалом 149» для смешанного хора с оркестром, студенческому обществу — полонезы. Сочинив ряд вальсов для фортепиано в две руки, Дворжак тут же их инструментует для малого оркестра, а часть переделывает для струнного квартета. «Чешская сюита» для малого оркестра, Серенада для струнных, мазурка для скрипки с сопровождением фортепиано или малого оркестра, различные циклы фортепианных пьес — «Силуэты», «Эклоги» и другие существенно обогащают репертуар небольших музыкальных коллективов. Ни дня не проходит без новых нотных страниц. Дворжак пишет и пишет… Поставив точку в конце одной пьесы, он сразу же начинает другую. Он сочиняет даже в пути, и с присущей ему педантичностью отмечает это на рукописи: «По дороге из… в…». Сочинений так много, что начинает ощущаться нехватка названий. Задумав очередной цикл фортепианных пьес, Дворжак ворчит, что Шуман исчерпал все характерные, оригинальные названия.

— Разве дело в названии, — говорят ему. — Все зависит только от музыки.

— Э! Что толковать о музыке! — отвечает Дворжак. — Она у меня есть, а названий не хватает! Дайте мне какое-нибудь поэтическое название, чтобы я смог себе представить какую-нибудь картину, какой-нибудь образ, и я вам напишу музыку.

Одна из поездок привела Дворжака в Злоницы. Родителей его уже там не было. Они жили в Кладно. Антонин Лиман покоился на кладбище. Но многие из жителей еще помнили Тоничка, сына мясника, которому Лиман предрекал большое музыкальное будущее.

На Дворжака нахлынули воспоминания. Ему захотелось чем-нибудь отблагодарить своего дорогого учителя. Но что можно сделать для мертвого? Дворжак объявил в Злоницах свой концерт. Его жена, вызывавшая у слушателей всегда изумление своим необыкновенно глубоким полнозвучным и в то же время нежным контральто, и ее сестра Клотильда исполнили «Моравские дуэты», а сам Дворжак при участии местных музыкантов сыграл свои «Безделушки» и два «Славянских танца». В заключение был исполнен отрывок из Реквиема Верди. Разумеется, все знавшие Дворжака мальчиком или просто наслышанные о нем пришли в тот вечер. Зал был переполнен. Концерт дал большой сбор, и Дворжак всю эту сумму израсходовал на сооружение надгробного памятника Антонину Лиману, так много для него сделавшему.

Дружба с Леошем Яначком, естественно, не раз приводила Дворжака и в Моравию. Кромержиж, славившийся своим музыкальным объединением «Мораван», Оломоуц и, конечно, Брно часто принимали дорогого гостя, устраивали в его честь концерты из его произведений. Брненское филармоническое общество, так называемая «Беседа Брненска», которой руководил Яначек, ежегодно исполняла какие-то новинки Дворжака. Яначка даже упрекали в том, будто он насаждает культ Дворжака в ущерб Сметане, и он оправдывался, объясняя это тем, что у Сметаны меньше, чем у Дворжака, сочинений для концертного исполнения.

В Моравии очень дорожили дружбой с Дворжаком, ценили внимание композитора к их народной музыке. «Моравские дуэты» не уходили из программ. Дворжак, в свою очередь, очень благодарен был Яначку за постоянную и широкую пропаганду его произведений — на концерты моравских музыкальных обществ обычно съезжались люди со всего края. Кроме того, Дворжак отмечал исключительно высокий художественный уровень моравских музыкальных коллективов. Присутствуя позже в Англии и Америке на исполнении своих хоровых произведений, он неизменно вспоминал, как звучало это в Кромержиже и Оломоуце, словно это был своего рода эталон.

Лето теперь Дворжак тоже старался проводить не в Праге. Иногда он жил с семьей в Высокой. То было расположенное у деревни Высокой, недалеко от Праги, имение графа Вацлава Коуница, за которого вышла замуж разборчивая Иозефина Чермакова. Теперь она приходилась Дворжаку свояченицей, и он называл ее просто Пепичка, но должен был соблюдать определенную дистанцию в отношениях, ибо в среде богатой знати, к которой принадлежал ее муж, господствовали еще традиции, в силу которых на музыканта смотрели как на существо низшее, недостойное сидеть с ними за одним столом.

В поместье графа Коуница за его виллой в лесу находился каменный сарай, в котором обычно стояли кареты. Вот этот сарай и отводился знатными родственниками Дворжаку и его семье на лето. Кареты оттуда выкатывали, ставили под навес. Сарай чистили, мыли, превращая насколько возможно в жилое помещение. Дворжак привозил туда уже не прокатный, а свой собственный, недавно купленный инструмент и обосновывался там на лето. Он не был очень раним, но все же мирился с таким положением нелегко, и потому пользовался каждым случаем, чтобы провести лето где-нибудь в другом месте.

Охотно он ездил, например, в Сихров к Алоису Гёблу, с которым познакомился в Праге еще в те годы, когда работал альтистом театра. Хороший человек, сведущий музыкант и певец, Алоис Гёбл сумел найти путь к сердцу Дворжака и стал ему настоящим другом на всю жизнь. Зимой друзья виделись в Праге, куда Гёбл приезжал с князем Роганом, у которого служил секретарем. А летом Дворжак не ленился съездить в княжеское имение в Сихров у Турнова, чтобы обнять дорогого, высокоценимого Гёбла, поделиться с ним своими радостями и горестями. Дом, где они встречались и где композитор проводил иногда значительную часть лета, так называемая служебная пристройка замка в Сихрове, украшен теперь мемориальной доской. Дворжак регулярно писал Гёблу во время поездок, даже если бывал очень занят, подбирал ему и высылал вырезки из прессы, освещавшей его пребывание за рубежом.

Однажды летом Дворжак поехал в Сихров с семьей, и всеведущие журналисты сообщили, что композитор намерен там работать над большим скрипичным концертом для Иоахима. Это была правда. Прославленный венгерский скрипач Йозеф Иоахим с первого знакомства стал проявлять большой интерес к сочинениям Дворжака. Может быть, здесь сказалось и отношение к Дворжаку Брамса, с которым Иоахим был очень дружен. Все новые камерные произведения Дворжака Иоахим внимательно изучал и не переставал ими восхищаться.

Ему нравилась радостная приподнятость музыки Дворжака, славянская широта мелодий, привлекала новизна формы, почерпнутая из народного творчества, например полюбившаяся Дворжаку думка. Иоахим не скупился на похвалы Дворжаку. Ля-мажорный секстет для двух скрипок, двух альтов и двух виолончелей, в исполнении которого Иоахим принимал участие, он считал гениальным. Конечно, неплохо было получить скрипичный концерт от такого самобытного композитора. Однажды он это и высказал Дворжаку, а того не нужно было долго уговаривать.

В Сихрове работалось легко. Гёбл окружал Дворжака всяческим вниманием, заботился о нем, не обременял своим присутствием, но умел появиться в нужную минуту, чтобы помочь проиграть какой-то отрывок и рассеять сомнения. Вернувшись в Прагу, Дворжак скоро закончил сочинение, и в декабре Иоахим уже получил для просмотра готовый концерт. А затем и сам Дворжак приехал в Берлин, чтобы услышать и обсудить возможные замечания. К огорчению Дворжака, замечания были настолько серьезными, что весь концерт пришлось радикально переделывать. На это ушло несколько месяцев. И снова рукопись была отправлена Иоахиму. Но теперь Иоахим не спешил заняться ею — очевидно, интерес к концерту у него пропал. Прошло два года, прежде чем он нашел время раскрыть рукопись Дворжака и опять остался многим недоволен. Дворжаку он написал, что в сольной партии есть места неудобные для исполнения, видно, что автор хорошо знает скрипку, но давно не брал ее в руки. Инструментовку следовало бы сделать более прозрачной. В очередной приезд Дворжака в Берлин они проигрывали концерт дважды. Потом была устроена репетиция с оркестром, чтобы лучше представить себе, где нужно «осветлить» или «утяжелить» инструментовку, где выделить сольную партию.

На этом участие Иоахима в жизни скрипичною концерта Дворжака закончилось. Хотя сочинение это писалось для него и было ему посвящено, Иоахим так никогда его и не сыграл. Следует отметить, что в эти годы Иоахим вообще уже редко и неохотно разучивал новые сольные произведения. Он участвовал в созданном им квартете. Ансамбль этот играл квартет Дворжака ми-бемоль мажор (op. 51), в Германии и Англии впервые исполнил его секстет. Много времени Иоахим отдавал руководству Берлинской консерваторией, а в сольных выступлениях в основном пользовался своим старым репертуаром.

Концерт Дворжака, хотя и получился красивый, богатый мыслями, интересный музыкальными находками, по мнению Иоахима имел мало выигрышную сольную партию. Этим в какой-то мере отличаются у Дворжака все его концерты — фортепианный, написанный ранее, скрипичный и даже его великолепный виолончельный концерт. Все дело в том, что мастер крупных форм, Дворжак свои концерты считал, прежде всего, симфоническими произведениями и потому особое внимание уделял оркестру. Он у Дворжака не просто сопровождение, создающее фон солирующему инструменту, как во многих популярных в то время концертах других авторов, где роль оркестра зафиксирована самим названием: «концерт для… в сопровождении оркестра», а полноценный партнер двух соревнующихся начал. Возможно, отсутствие особых эффектов у сольной партии при основательном нагромождении технических трудностей и отпугивало солистов. Например, фортепианный концерт Дворжака очень долго дожидался своего первого исполнителя. Потом чехи решили переработать его. Известный музыкальный педагог Вилем Курц прошелся карандашиком по нотным строчкам, придал по собственному разумению блеск и эффектность сольной партии. А нужно ли было это делать? Мы часто склонны видеть ошибку там, где нас что-то не устраивает, что-то неясно. Наш современник советский пианист Святослав Рихтер поступил иначе. Он постарался понять автора. На это ушло время. Многие знали, что Рихтер учит концерт Дворжака, но он его не показывал, говорил, что еще не готов для исполнения этой вещи. Зато когда он сыграл концерт, это было настоящим событием в музыкальном мире. Чехи утверждали, что такого Дворжака они еще никогда не слышали. Дворжак не был романтиком, не увлекался, подобно Сметане, утонченностью Шопена. И в чувствах, и в музыке он был проще, более земной. Поэтому, вероятно, и нужен был огромный талант Рихтера, чтобы засверкали все красоты произведения Дворжака.

Но вернемся к скрипичному концерту. Первым интерпретатором этого произведения Дворжака, которым пренебрег Иоахим, был молодой чешский скрипач Франтишек Ондржичек. Ученик Бенневица, он два года совершенствовался в Париже у Ламбера Массара и вернулся домой в ореоле славы. Технических трудностей для Ондржичка не существовало. Уже в двадцать четыре года о нем ходили легенды. Дворжака Ондржичек знал давно по рассказам отца, которому тот, будучи студентом Органной школы, давал уроки игры на скрипке. Способствовать популярности отечественного композитора, которому воздавали должное уже во многих европейских странах, представлялось молодому скрипачу весьма заманчивым.

Под руководством Дворжака он начал учить концерт, часто навещая композитора дома на Житной, и вскоре исполнил его в Праге в зале Рудольфинума. Дирижировал Ангер. Лучшее исполнение трудно себе представить. Интерпретация Ондржичка стала впоследствии образцом для многих скрипачей. Да это и не удивительно. Ондржичку, как и Дворжаку, были близки и дороги характерные черты отечественной народной музыки, а концерт весь пронизан этими чертами. Особенно ясно они проступают в третьей побочной партии, построенной на типичных темпераментных интонациях чешской народной музыки:

1 [Allegro, ma non troppo]

Понятен был Ондржичку и дворжаковский лиризм, словно напоенный ароматом чешских лугов и лесов. Вслушайтесь в эти отрывки:

2 Adagio ma non troppo

3 [Adagio ma non troppo]

4 Poco piu mosso

5 [Adagio ma non troppo]

6 [Adagio ma non troppo]

А как мог остаться молодой чех спокойным к танцевальным мелодиям, завершающим концерт, когда от синкопированного ритма фурианта, заносчивого, упрямого, горделивого даже ноги старцев начинали приплясывать:

7 [Allegro giocoso ma non troppo]

Играл Ондржичек пламенно, страстно. Как хрустальная россыпь сыпались каскады пассажей. Все было продумано, идеально отработано, без стремления к внешнему эффекту и, несмотря на технические трудности, воспринималось легко и просто, как задушевное эмоциональное повествование о красоте и счастье. Не менее удачно прошло исполнение концерта и в Вене под управлением Ганса Рихтера.

А затем началось непонятное. Скрипачи ополчились на Ондржичка с целью помешать ему дальше исполнять концерт. Пабло Сарасате высказался о произведении очень двусмысленно. «Это меня ужасно разозлило, — писал Ондржичек Дворжаку, — так что я сказал ему, что он его просто не знает». И дальше добавлял: «Сарасате играл Бетховена по-испански: бегом, — как же он может понять Ваш концерт?» Еще хуже Сарасате говорил о сочинении Дворжака в беседе с Вацлавом Коптой, скрипачом-виртуозом, преподававшим в консерваториях Мюнхена и Филадельфии. Он утверждал что это сплошное пиликанье, а форма устарела, и что Иоахим его наверняка не будет играть. Ондржичек до того рассердился, что после этого не навестил Сарасате и отказался дать ему свою фотографию, которую тот просил. Он писал Дворжаку из Вены: «Я хотел играть Ваш концерт в Гамбурге… но они сняли его, почему — я не знаю, но узнаю. Наперекор этому, во Франкфурте и в Бремене я объявил Ваш концерт. Я буду его играть также здесь вторично на своем большом концерте… и я был бы рад, если бы смог исполнить Ваш концерт и в Лондоне весной».

После скрипичного концерта Дворжак некоторое время занимался сочинением мелких вещей. Появился вокальный цикл «Цыганские мелодии», ряд фортепианных пьес, соната для скрипки и фортепиано. Потом его опять потянуло к большим формам. Укрывшись на полтора месяца в отведенном ему каретном сарае на Высокой, Дворжак написал шестую по счету, ре-мажорную симфонию (op.60), изданную потом как первая симфония. Дворжак посвятил ее Гансу Рихтеру, который всегда к нему хорошо относился и, несмотря на известную оппозицию, дирижировал в Вене и скрипичным концертом.

Симфония ре мажор — типичное для Дворжака произведение, где сочетаются преломленные сквозь призму его таланта, самобытные черты отечественной музыки и классические традиции. Уже с первых страниц ощущается национальная основа музыки. Рисуются спокойные чешские пейзажи, повествуется о мужестве людей, живущих на этой земле. Вторая часть, пронизанная песенными интонациями чешской музыки, может быть названа лирическим ноктюрном, с которым резко контрастирует третья часть скерцо — фуриант с его полюбившейся Дворжаку ритмической остротой и напористостью. А завершается все обширным ликующим финалом.

Симфонию эту, прозвучавшую первый раз под управлением Адольфа Чеха, играют часто и во многих странах. Слушателей и исполнителей привлекает светлый, радостный характер этого произведения.

В ту пору, когда Дворжак впервые познакомил общественность со своей новой симфонией — это было начало 1881 года, — Прага жила в преддверии большого праздника — открытия чешского Национального театра. Известно было, что откроется он оперой «Либуше» Сметаны. Примерная программа была выработана и на последующие дни. Но имя Дворжака там не фигурировало. Ему ничего было показать. Кроме «Хитрого крестьянина», ни одна его опера не держалась на сцене, сколько он их ни переделывал. А как заманчиво было для композитора выступить с новым музыкально-сценическим произведением в роскошном театре с просторной сценой, оборудованной современнейшей техникой.

У Дворжака давно находилось либретто Зейера «Шарка», но что-то душа к нему не лежала. Впоследствии он охотно отдал его Леошу Яначку. Хотелось найти что-нибудь иное. И вдруг, словно угадывая желание композитора, директор чешской оперы Майр принес ему либретто под названием «Димитрий». Написано оно было дочерью председателя Театрального Общества Марией Червинковой-Ригровой на основе известной чешской повести и отрывка Шиллера, посвященного Самозванцу, и должно было представлять собой сюжетное продолжение пушкинского «Бориса Годунова». Возможно, либреттистка пользовалась и еще какими-нибудь источниками. Литература о Самозванце на Западе очень обильна. Одни авторы дают романтическую трактовку этого образа, другие преподносят совершенно фантастические версии, далекие от исторической правды. Либретто Чевринковой-Ригровой русский человек тоже не может читать без улыбки. Вот оно в нескольких словах:

Самозванец под Москвой. Инокиня Марфа (мать убитого в Угличе царевича Димитрия) признаёт в нем сына. Военачальник Годунова Басманов с боярами переходит на его сторону. Шуйский берет под свою защиту дочь Годунова Ксению. Лжедимитрий торжественно вступает в Кремль.

Во втором акте Самозванец спасает Ксению, пришедшую поклониться могиле отца, от пьяных польских солдат и неожиданно влюбляется в нее. Ксении тоже нравится молодой красавец, которого она прежде никогда не видела.

Оставаясь укрытым за надгробным памятником, Самозванец слышит беседу заговорщиков, задумавших на него покушение. Главой заговора оказывается Шуйский. Выйдя из укрытия, Лжедимитрий велит схватить заговорщиков.

В третьем акте бояре просят помиловать Шуйского. К их просьбе присоединяет свои мольбы Ксения, которая вдруг узнаёт в Димитрии своего спасителя и падает в обморок. Марина устраивает сцену ревности.

В четвертом акте Димитрий решает развестись с Мариной и просит Ксению стать его женой. А дальше в первой редакции оперы наемники Марины убивали Ксению, а во второй — Ксения просто уходила в монастырь. Вновь появлялась инокиня Марфа, чтобы засвидетельствовать царское происхождение Самозванца, но он сам вдруг отрекается от престола, заявляя, что не может править людьми, для которых важнее всего происхождение царя, а не его личность. Эта нелепая сцена кончается выстрелом Шуйского, убивающего уже отрекшегося (!) Самозваца, которого в заключительном хоре… оплакивает русский народ (?!).

Дворжаку понравилось либретто. Исторической правдой он, видимо, не очень интересовался, а привлекли его те эпизоды, которые хорошо можно было «развернуть» на большой сцене. Но, приступая к работе, Дворжак достаточно серьезно изучил особенности древнерусской культовой музыки, поэтому, очевидно, ему так удались хоровые эпизоды оперы. Удивительно женственным, полным очарования чистоты и юности получился образ Ксении. Интересна тема Марины и ее польского окружения: она построена в характере мазурки по образцу глинкинской темы из «польского» акта «Ивана Сусанина», который с успехом прошел в Праге. Зато музыкальная характеристика Самозванца уступает по глубине образу Ксении. Дворжак пытался из Лжедимитрия сделать трагического героя. Тема Димитрия и Ксении так же, как и тема судьбы, пронизывает всю оперу. Но несмотря на наличие в музыке этих стержневых мотивов, подчеркивающих замысел автора, из центрального персонажа так и не удалось сделать трагического героя. Он получился весьма традиционным драматическим тенором «большой оперы», а его отношения с дочерью царя Бориса, к сожалению, превратились в сюжетный центр оперы, что поставило на первое место такие события, как разоблачение Димитрия Мариной Мнишек, убийство Ксении наемниками Марины, отречение Самозванца, убийство его Шуйским и т. д. Любовно-драматические коллизии оттеснили социально значительные события эпохи. Короче говоря, являясь сюжетно продолжением «Бориса Годунова», «Димитрий» Дворжака не стал в ряд с гениальной оперой Мусоргского. Наоборот. Сравнение с оперой Мусоргского крайне невыгодно для Дворжака, хотя в «Димитрии» есть много страниц прекрасной музыки. В первую очередь это относится к народным сценам первого и четвертого актов.

Недостатки либретто Дворжак ощутил еще в самом начале работы и просил Червинкову кое-что изменить. Она досадовала, ей было это неприятно, и она пыталась свести переделки к минимуму. Достоверности фона она придавала большее значение, чем исторической правде событий. Когда готовилась премьера «Димитрия» на сцене Нового чешского театра (Национальный театр после пожара, уничтожившего всю едва достроенную его внутреннюю часть, еще зиял пустыми глазницами окон), она выписывала для этой постановки из Москвы виды Красной площади с храмом Василия Блаженного, виды Кремля, Грановитой палаты, царского трона, изображения жилья бояр с «красным крыльцом», фрагментов старой русской архитектуры и костюмов. Но несмотря на это, исторический фон постановки тоже получился малодостоверным. Вацлав Зелены в «Далиборе» по этому поводу писал: «Когда израсходовали действительно огромные суммы на костюмы и декорации, оказалось, что эти дорогие облачения исторически целиком неверны и смешны для знатоков России…»

Спектакль получился помпезным. Публика смотрела с интересом. Присутствовавшим на премьере Зимроку и Боку он тоже, казалось, понравился. Газеты сообщали, что издатели один за другим якобы предлагают Дворжаку баснословные суммы за оперу. Но это было не совсем так.

Ни одна из фирм не взялась печатать «Димитрия». А Дворжак, ясно ощутив многие теневые стороны своей оперы, принялся вскоре ее радикально перерабатывать. И делал это не один раз. Существуют вторая и третья редакции оперы. Дворжак любил это произведение, старался «дотянуть» его и впоследствии прикладывал много усилий, чтобы «Димитрий» был поставлен за границей. Он хлопотал об этом в Вене, Мюнхене, Пеште, Петербурге, Москве, Париже, но все без успеха. В Вене не хотели ставить эту оперу по политическим соображениям. В Мюнхене не понравилось либретто. Так «Димитрий» и не был поставлен за рубежом.

Некоторое утешение Дворжаку принесло неожиданное известие из Дрездена. Там вдруг задумали поставить его комическую оперу «Хитрый крестьянин». «Чего не смог «Димитрий», то, по-видимому, сделает деревенский шельма», — вскричал Дворжак, прочитав письмо. Быстро собравшись, он отправился в Дрезден, чтобы помочь Эрнесту Шуху в работе.

На пражской сцене «Хитрый крестьянин» прочно утвердился сразу же после премьеры 1878 года. С тех пор ни один театральный сезон не обходился без этой оперы. Делая обзор всем созданным к тому времени музыкально-сценическим произведениям Дворжака, Ян Неруда писал: «… нам больше всего по душе «Хитрый крестьянин». Парень — крепыш: искрящиеся глаза, шаг — прыжок, и слово — как песня… Это опера действительно народная, истинно чешская, подобно операм Сметаны».

Однако либретто оперы тоже оставляло желать лучшего. Дворжаку определенно не везло с либреттистами. Йозеф Отакар Веселы, молодой, но крайне самонадеянный и самовлюбленный студент медицинского факультета Пражского университета, считал себя «спасителем» бедной чешской литературы. Говоря всегда с необыкновенным пафосом о своих литературных произведениях, он утверждал, что ничего подобного со времен Шекспира создано не было. Однако, хотя он имел сюжетов якобы на четыреста драматических сочинений, либретто «Хитрого крестьянина» назвать оригинальным, самостоятельным произведением никак нельзя. Он беззастенчиво позаимствовал характеры из «Проданной невесты», сохранив даже многие имена, а драматургические ситуации взял из «Свадьбы Фигаро».

Так же как и в «Проданной невесте», в «Хитром крестьянине» появляются два претендента на руку героини — Бетушки. Один из них — Вашек — богат и глуповат, так же, как его тезка у Сметаны; другой — Еник, тоже тезка сметановского героя — беден, но зато горячо любим Бетушкой. Для того чтобы выйти замуж, Бетушка должна получить разрешение сиятельного вельможи, у жены которого она состоит в услужении. Вельможа этот, подобно графу Альмавиве из «Свадьбы Фигаро», обещает дать согласие на брак, если Бетушка придет к нему на свидание в беседку. Дальше, вплоть до счастливой развязки, сохраняется полная аналогия с оперой Моцарта. Ревнивая супруга вельможи обо всем узнаёт и сама приходит на свидание, переодевшись служанкой, вызывая, в свою очередь, ревность Еника, уверенного в том, что на свидание к господину пошла Бетушка. Вельможа посрамлен, супруга его, подобно Розине, утешается своей добродетелью, а Бетушка и Еник благополучно женятся.

И вот, несмотря на такое либретто, оперу «Хитрый крестьянин» можно причислить к бесспорным музыкальным удачам Дворжака. Берясь за нее, Дворжак, очевидно, задался целью дать, подобно Сметане, картины национально-самобытной жизни чешского народа, а в образе Бетушки — раскрыть художественно обобщенные черты чешской девушки: лирическое обаяние, бескорыстную верность возлюбленному, трудолюбие, настойчивость, жизнерадостность и смекалку, помогающие преодолеть все препятствия. Все музыкальные характеристики почерпнуты из чешской народной песенности и танцевальности. Тема Бетушки, например, очерчена ритмом польки, развивающимся и в вокальной партии. Музыка легкая, грациозная, с преобладанием быстрых темпов, что с самого начала еще в увертюре создает впечатление жизнерадостной приподнятости. Национальный колорит всюду ярко выражен. Вокальная декламация естественна. Все это сделало «Хитрого крестьянина», наряду с «Проданной невестой» одним из любимейших спектаклей чехов и привлекло к этому сочинению внимание и за рубежом.

«Жаль, жаль, что Вас не было в Дрездене… — писал Дворжак Зимроку после первого исполнения там его оперы. — Шух поставил оперу сказочно. Все шло как по маслу, и нюансы в оркестре и хорах были прекрасны… Уже увертюра была встречена бурными аплодисментами, как почти все остальные номера… После каждого акта меня вызывали».

Из Дрездена «Хитрый крестьянин» перекочевал в Гамбург, а затем в Вену, Дворжак был очень горд, особенно когда узнал, что в Вене премьеру назначили на день рождения императрицы Елизаветы. Он не подозревал, что его веселая, коротенькая опера может послужить причиной скандала. А именно так и случилось. Угодливые люди обратили внимание на то, что в опере чешские крестьяне одурачивают австрийского вельможу. Помилуйте, как это можно? — раздались возмущенные голоса. Так недалеко и до бунта. Поднялся шум. Полиции пришлось выводить из театра разбушевавшихся субъектов. Политическая ситуация в империи продолжала оставаться достаточно острой. В столице сочли нужным проучить чешского композитора.

После второго спектакля «Хитрый крестьянин» был снят, а Гуго Вольф обрушился на Дворжака со страниц венского «Салонного листка». Инструментовку его он назвал «отвратительной, грубой и пошлой». Попутно он замахнулся и на Брамса, заметив: «Может быть, существуют люди, которые достаточно серьезны, чтобы считать эту оперу комической так же, как существуют люди, которые настолько комичны, что принимают всерьез симфонии Брамса».

Венские доброжелатели и покровители Дворжака стали уговаривать его написать оперу на немецкий текст. Больше всех старался Ганслик. Он позаботился о том, чтобы Дворжаку послали из Вены несколько немецких либретто. Заодно он советовал композитору не очень увлекаться чешской национальной спецификой в музыке. Как дьявол-искуситель, не жалея лестных слов, он говорил, что такому таланту, как Дворжак, нужно освободиться от уз национальных мелодий, сделаться, так сказать, интернациональным композитором, и это поможет выйти на международную арену.

Дворжаку, конечно, хотелось приумножить свою славу. Успех — это пьянящий напиток, и тому, кто вкусил его раз, не просто отказаться от него в дальнейшем. Но Дворжак учуял опасность в речах Ганслика. Рожденный в лоне Чехии, воспитанный чешскими канторами, Дворжак был чехом до мозга костей, хотя и не любил громких фраз о патриотизме. Сама мысль о возможности отказаться от родных чешских мелодий представлялась ему кощунственной. На какой путь толкают Ганслик и его сторонники? Что будет представлять собой его музыка без национальных черт? Да и вообще возможно ли самобытное искусство без национальной основы?

Не раздумывая долго, он категорически отказался сочинять оперу на немецкий текст. Потом сел и написал письмо Зимроку, в котором убедительно просил всегда печатать на титульном листе его сочинений название по-чешски и его имя и фамилию — в чешской транскрипции, обязательно с птичкой над r (ř). Теперь он решил быть бдительным и везде подчеркивать свое чешское происхождение. Он чех. У него есть родина, и пусть все это знают. А если кому-нибудь его музыка не по вкусу, кажется грубой и пошлой, пусть не слушают. Он никому не навязывает своих сочинений, но писать их будет так, как сам считает нужным.

Увидя в Англии афиши, где он именовался на немецкий лад Антоном, Дворжак немедленно потребовал перепечатать все афиши. Получив там после концерта приглашение от «Клуба немецких артистов» прибыть на вечер, устроенный в его честь, Дворжак отклонил приглашение, мотивируя тем, что не является немецким артистом.

Зимрок пытался увещевать Дворжака, говорил, что с немецким названием тетрадки печатных нот быстрее расходятся. В ответ Дворжак повторил свое требование и написал: «…нации, имеющие и представляющие искусство, никогда не исчезнут, даже если численно они будут еще меньшими… у художника тоже есть родина, в которую он должен твердо верить и которую должен всем сердцем любить…»