Афганская бессонница

Поделиться с друзьями:

Его зовут Пако Аррайя. Он — российский агент-нелегал, внедренный в США еще во времена Советского Союза. Страны, которой он присягал в юности, давно уже нет на карте, но тайная война продолжается. И зимой 1999 года Пако получает приказ под видом телережиссера с небольшой съемочной группой отправиться в Афганистан, где в самом разгаре война между талибами и Северным Альянсом. По легенде, он должен взять интервью у легендарного командира моджахедов Ахмад-шаха Масуда. На самом деле, у него сразу два задания из разряда "миссия невыполнима"…

Ночь первая

1. Группа

Не будь сегодняшнего дня, я к концу своей жизни вряд ли мог бы назвать ее полной. Хотя, конечно, неизвестно, что меня ждет дальше. Да и, не познав этого ощущения, я, скорее всего, и не знал бы, что что-то упустил, и не сожалел бы об этом. Но теперь, когда я знаю это чувство, я понимаю, как много потеряли те, кто не прожили подобных минут. Это когда ты заглядываешь в лицо собственной смерти, успеваешь понять, что она неминуема и спасти тебя может только чудо, и это чудо происходит. Разумеется, чудо происходит не для всех, кто подвергся смертельной опасности. Это ты потом тоже понимаешь, но это лишь делает ощущение полноты жизни еще более интенсивным. Вообще, приятно ощущать себя среди привилегированных.

Сегодня утром пошел уже седьмой день, как мы бессмысленно кантовались в бывшей интуристовской гостинице «Таджикистан» в городе Душанбе. Меня на этой операции звали Павел Сергеевич Литвинов, и я считался тележурналистом, отправляющимся в Афганистан, чтобы снять пару сюжетов и взять интервью у Ахмад-шаха Масуда.

Это был январь 1999 года, и некогда обширная территория, контролируемая этим легендарным командиром моджахедов, стянулась, как шагреневая кожа, к узкой полоске Панджшерского ущелья и паре северо-восточных провинций. Президент Республики Афганистан Бурхануддин Раббани уже давно удалился в свою резиденцию в неприступном Бадахшане, и Масуд, который официально был лишь министром обороны, практически исполнял обязанности главы государства. Чтобы разрешить эту двойственность, его еще называли лидером Северного альянса — альянса полевых командиров, чьи отряды состояли из таджиков, узбеков и хазарейцев. Все эти народы живут к северу от горного хребта Гиндукуш, который разрезает Афганистан пополам. А южнее Гиндукуша живут кочевники-пуштуны. В этом-то, собственно, и состоит проблема Афганистана — это две страны в одной.

Проблему эту создали два Александра — II и III, так что совершенно справедливо, что русским никак не удается от нее отделаться. Во второй половине XIX века, когда Россия присоединяла Среднюю Азию, ей, по идее, нужно было идти до Гиндукуша. Однако завоевания царей всполошили англичан, и Александр III решил остановиться на правом берегу Пянджа. Если бы он не побоялся войны с Великобританией, у которой и так в руках была Индия, то узбеки и таджики оказались бы все в одном государстве. А пуштуны — в другом, в Пуштунистане, о котором многие из них до сих пор мечтают. И тогда не было бы, в том числе, и этой войны, войны талибов-пуштунов против афганских таджиков и узбеков. Что я еще не сказал, чтобы дальше все было понятно? Талибов поддерживал Пакистан, а Северный альянс — Россия: она не хотела, чтобы фундаменталистский ислам подобрался еще ближе к ее границам.

Поэтому мы и смогли договориться о съемках. Штаб Масуда находился в городе Талукан, центре северной провинции Тахар (местные произносят Тахор). Это в часе лета вертолетом из Душанбе. Вертолета мы как раз и ждали целую неделю.

2. Вертолет

На седьмой день нашего отупляющего пребывания в Душанбе — стоп! это было сегодня утром, хотя, кажется, уже несколько дней назад — я не выдержал. Номер одного из двух мобильных Деда Мороза — а я знал только один — молчал, и я, взяв у выхода из отеля левака, поехал в аэропорт. Левак — хорошо говоривший по-русски пожилой таджик, служивший когда-то в ракетной части под Москвой, — не раз подряжался для перевозки грузов на сопредельную территорию и поэтому сразу подвез меня к пролому в бетонном заборе аэропорта. На подошвы моих ботинок тут же налипли комья глины, и я заковылял к взлетной полосе, как человек, впервые вставший на коньки. Несмотря на всю осторожность, мне то и дело приходилось судорожно махать руками, как ветряная мельница, чтобы удержаться на ногах.

Я все же растянулся во весь рост, перепрыгивая через арык, и когда наконец я добрался до двух стоящих на бетонной площадке вертолетов, мой правый бок вполне мог служить маскировкой на местности.

Дед Мороз был там. Он наверняка заметил мое приближение еще издали, но сейчас сделал вид, что только что меня увидел. Ошибиться же в том, чем он был занят, было невозможно: он руководил посадкой пассажиров в видавший виды «Ми-8». Еще один вертолет стоял рядом.

Я думал, что Дед Мороз смутится, увидев меня. Ничуть не бывало!

— Где вы ходите? — закричал он. Мы с ним говорили по-английски…

3. Встреча с Эсквайром

Куртка с термоизоляцией свою гарантию почти оправдывала. Я перестал дрожать и даже высунул кончик носа из-под одеяла. Но заснуть мне по-прежнему не удавалось. И дело было не в клокочущем храпе Ильи, который равными интервалами отмерял тишину. Ну, да бог с ним, со сном! И мы отдохнем!

Я уже успел сообщить, кем я считался и кем я не был. Теперь пора сказать, кто я такой и зачем поехал в Афганистан.

Об основных вехах моей жизни я уже рассказывал, и повторяться не хочется. Для тех, кто не знает, достаточно сказать, что — сын испанского беженца, привезенного в СССР конце 30-х после поражения республики. На меня положила глаз разведка, и в девятнадцать лет я имел наивность согласиться стать нелегальным агентом, собственно, нас готовили вместе с моей женой Ритой, тоже дочерью испанских беженцев. Два года мы прожили на Кубе, чтобы нас невозможно было отличить от кубинцев, а потом, весной 1980 года, когда Фидель Кастро разрешил всем недовольным уехать из страны, мы как эмигранты выехали в Штаты. Мы с двумя детьми жили в Сан-Франциско. Потом, зимой 1984 года, Рита с Карлито и Кончитой погибли в перестрелке с гангстерами, которых привел на встречу со ной кретин, которого передали мне на связь. Я переехал в Нью-Йорк, где встретил Джессику. Мы поженились, у нас родился сын Роберт. На деньги Конторы я открыл турагентство Departures Unlimited, которое быстро стало процветающим. Так что вот уже больше десяти лет я — очень скромная, но все же часть манхэттенского истеблишмента, состоятельный бизнесмен, челн множества клубов и неутомимый путешественник по всему свету. Это на поверхности. На самом деле мои нескончаемые поездки вызваны не только необходимостью проверить культурологические или, наоборот, экстремальные маршруты, предлагаемые людям, которые вполне могут позволить себе купить картину, висящую в Прадо, или реку, по которой они сплавляются на плотах. Путешествия позволяют мне выполнять задания Конторы.

Наверно, все. Хотя нет! Ирония или, если хотите, драма моей жизни состоит в том, что и я уже не тот человек, каким был в девятнадцать лет, и страны, которой я обязался служить, уже давно нет на карте. Но это система, в которую вход цент, а выход — доллар. Так говорил Хуансито, головорез из Матансаса, с которым я сидел в одной камере, — хотя, как мне говорили, и у русских уголовников есть примерно такая же присказка. А, вот что я еще не сказал, хотя это всего лишь деталь: перед засылкой в Штаты я три месяца провел в тюрьме Сантьяго, чтобы соответствовать образу кубинского диссидента.

Так что, поскольку выхода из нашей системы практически не было, незадолго до Рождества на меня вышел мой нью-йоркский связной, Драган. Это персонаж, и с невероятной историей — я как-нибудь расскажу о нем. Но сейчас достаточно будет сказать, что Контора просила меня через него придумать предлог, чтобы отлучиться на пару недель. Причем связи со мной большую часть времени не будет. Я сказал Джессике и Элис, своей помощнице в агентстве, что еду в Туркменистан. У меня действительно есть идея организовать переход через пустыню Каракумы на верблюдах. Лучше всего это делать зимой — летом там, по рассказам, закопанное в песок яйцо через пару минут уже сварено вкрутую. Так что я вылетел в Стамбул. Но оттуда полетел не в Ашхабад, а — по другому паспорту — в Москву.

4. Вторая встреча с Эсквайром

В тишине возник, потом стал отчетливым ровный гул. Я открыл глаза. За окнами, на которых не было ни ставен, ни занавесок, была кромешная тьма. Электричества в Талукане не было. В нашем гостевом доме с наступлением темноты на несколько часов запустили движок, но потом выключили. На улицах, как мы успели заметить, между редкими уличными фонарями даже не осталось проводов. Шум усилился, не оставляя сомнений: над нашим домом пролетал вертолет. А Дед Мороз уверял меня, что у них вертолетам запрещено летать даже днем в условиях плохой видимости!

Я с сожалением снова закутал голову в капюшон куртки. Я надеялся, что за окнами уже посерело и мне не придется пытаться добиться хотя бы точечного отключения.

…Так вот, мы виделись с Эсквайром в среду. Пока меня везли на дачу на служебной машине — теперь у Конторы были не «Волги», а «Вольво» — я успел пожалеть, что не воспользовался ситуацией и не поблагодарил его сразу за благородное согласие отпустить меня на волю.

Когда мы встречаемся с мамой, я как будто попадаю в кокон. Время прекращает свое действие. Мы не виделись пару лет, но как будто я никуда не уезжал и мы расстались только утром. Вторая особенность — вот я вошел в эту дверь, а в следующую минуту я уже выходил из нее. А на самом деле между этими двумя моментами проходили дни, иногда неделя. Но на этот раз отсчет времени все же был.

Итак, в среду я жалел, что не вышел из игры сразу. В четверг я укрепился в этом мнении и решил на следующий день позвонить Эсквайру. В пятницу утром его мобильный не отвечал, наверное, он был на очередном совещании. Днем я позвонил его помощнику — Бородавочника на месте не было. А к вечеру я уже не был так уверен в своем решении. Эсквайр говорил о вопросе жизни и смерти. Что — он имел в виду, что сейчас был как раз такой случай? Короче, перезванивать ему я не стал.

5. Таиров

Но здесь мне опять надо дать исторический контекст, иначе не разберешься! После заключения Хасавьюртовских соглашений летом 1996-го между федеральными властями России и мятежной Чечней установилось хрупкое перемирие. Москва больше не пыталась навести порядок силой оружия. Она даже смирилась с тем, что, воспользовавшись затишьем, президент Масхадов и его окружение сделают все, чтобы закрепить фактическую независимость самопровозглашенной Республики Ичкерии. Однако окончание войны было на руку не только политикам. Это русские не могли больше приехать в Чечню — чеченцы перемещались по всей стране как хотели. Возрождая вековые национальные традиции горцев, все больше молодых чеченцев стали жить набегами на долины. Они угоняли скот в окрестных казацких станицах, но самым прибыльным бизнесом — после, разумеется, продажи добываемой там нефти — стало похищение людей. По всей стране — не только на юге, но и в Поволжье, даже в столице — исчезали и простые труженики, которых потом продавали как рабскую рабочую силу, и состоятельные граждане, их дети или жены, за которых потом требовали выкуп.

Несколько месяцев назад, в начале ноября 1998-го, в Ростове-на-Дону пропал генерал-майор Таиров, один из заместителей командующего Северо-Кавказским военным округом. Он с женой и одиннадцатилетней дочерью поехал на своей машине на дачу, чтобы собрать последние яблоки. Больше их никто не видел, а «Нива» генерала неделю спустя была обнаружена во дворе частного дома в одном селении Ингушетии.

— И кто он такой, этот генерал? — спросил я. Эсквайр вытащил ящик стола и положил передо мной две увеличенные фотографии с удостоверения. Как многие татары, Таиров был вполне славянской внешности: русые волосы, разрез глаз округлый, скулы только чуть выступают. Взгляд колючий, подбородок вперед, что выдает решимость. На самом деле на интеллигентного человека не похож — а я все-таки предпочитаю общаться с людьми своего подвида.

— Похож на боевого генерала, — нейтральным голосом сказал я: Бородавочник ждал моей реакции.

— Это точно! Бывший десантник. Таиров руководил разведывательными подразделениями и отрядами быстрого реагирования округа. Его люди почти с самого начала, с января 95-го, участвовали в чеченской кампании. Ну, когда стало ясно, что блицкриг провалился. Поэтому, когда он пропал, в Москве сначала подумали, что генерала и его семью убили из кровной мести. Как я понял, если бы всех убитых в его операциях хоронили в одном месте, по этому кладбищу уже надо было бы проложить трамвайные линии.

Ночь вторая

1. Димыч. Хабиб. Лагерь

Знаете, почему еще мне жалко расставаться со своей тайной жизнью? Ну, почему я не воспользовался случаем, когда Эсквайр был готов отпустить меня на свободу? Во время операций, каждая из которых, по сути дела, вопрос жизни и смерти — не для тебя, так для кого-то другого, — ты приобретаешь совсем другой человеческий опыт. В обычной жизни, как на ярком солнце, ты постоянно щуришься и всего не замечаешь. Ты начинаешь видеть людей, когда вас накрывает тенью крыло смерти. Для Димыча это была та, давняя тень смерти, которая пару лет повитала над ним и отпустила. Но достаточно было ему вернуться в Афганистан, как она накрыла его вновь. Это была психодрама, и я стал ее свидетелем. Димыч был не в состоянии держать свои переживания внутри.

— Видишь вон тот дом?

Мы вышли снимать. Еще не окончательно рассвело, и все вокруг было залито ровным отраженным светом. Красок было немного: бурые деревья с голыми ветвями, цвета темной охры земля под ногами, того же оттенка вспаханные поля и мазаные стены. Над плоской крышей дома столбиком поднимался дым из печи.

— Вот тебя так же растолкают утром, привезут на вертушке в аул, а из такого дома стреляют, — продолжал Димыч. Губы у него пересохли, и он облизнул их. — И тебе надо добраться до него и перебить всех духов, которые там засели.

Я смотрел на дом. До него было метров сто: дорога, открытая пашня, с трех сторон обрытая глубокими арыками, рядок редких тополей по краю участка.

2. Визит Асима и Фарука. Прогулка по городу

Это я снова ворочаюсь на своей лежанке и пытаюсь заснуть, вспоминая события прошедшего дня. Напрасно, наверное! И так это сделать непросто из-за холода на нашей веранде, а тут еще это возбуждение. Хотя, если и эта ночь будет бессонной, это будет уже вторая подряд.

Я постоянно летаю по всему свету, и проблемами со сном из-за разницы во времени меня не удивить. Поскольку жизнь моя обычно заполнена до предела и ничто скуку не навевает, в сон меня в течение дня не тянет. Я даже радуюсь, что у меня нет возможности прилечь, надеясь, что зато ночью мне удастся заснуть. Эта надежда не всегда сбывается, по крайней мере не всегда полностью. Так что единственное неудобство — у меня в голове события перестают становиться одно за другим в стройную шеренгу. Я уже не могу с уверенностью сказать, случилось ли то или это сегодня днем, или вчера, или даже позавчера. Вот и теперь я понемногу начинал плыть.

Почему мы с Хабибом сидели на диване? Это было тогда, когда мы с Димычем записывали перевод слов на дари? Мне потребовалось усилие воли, чтобы вспомнить. Нет, это было, когда после съемок в казарме мы вернулись на место нашей зимовки. Мы отсняли намаз, потом несколько коротких интервью. Перевозбудившиеся бойцы Дикой дивизии непременно хотели произвести для фильма выстрел из стоявшей перед казармами зенитки. Не зная, куда полетит снаряд из их проворных рук, да и вообще не зная, как посмотрят на это люди из штаба Масуда, мне удалось их отговорить. В таких делах Хабиб, оказывается, был хорошим помощником. Он сначала перевел мои слова, а потом от себя добавил короткую фразу. Кто он такой на самом деле?

Еще было светло, но мы за полдня продрогли до костей. К тому же Димыч в очередной раз подошел ко мне и требовал заканчивать съемку. Несмотря на то что он сложил всю нашу аппаратуру перед собой и никуда не отходил, ему уже трижды приходилось пресекать попытки кражи нашего, столь очевидно бесполезного для военного быта, имущества. «Еще десять минут, и я ни за что не отвечаю! — заявил он мне. — За себя уж точно, во всяком случае!»

Это меня и напугало больше всего — мы вернулись в гостевой дом. Хусаин с привычным мрачным выражением на лице принес нам два термоса с горячим зеленым чаем, две большие лепешки и глубокую плошку с медом. Это был приятный сюрприз. Мы знали, что едем в ортодоксальную мусульманскую страну в разгар рамадана, и были готовы к тому, что есть и пить (а Илья еще и курит!) мы будем, как все — до восхода и после заката солнца. Нет, гостеприимная деликатность этим людям было не чужда! Впрочем, как только дверь за Хусаином закрылась, Хабиб присел к нам и с удовольствием присоединился к трапезе.

3. Антиквар

Вы умеете торговаться? Не так, тупо: «Нет, это что-то дороговато! Я пойду в другом месте поищу!» По-настоящему, по всем правилам искусства — так, чтобы и самому получить удовольствие, и продавцу доставить? Я умею.

Меня научил этому один бербер-аксакал в алжирском городе Бискра, на северной оконечности Сахары. У него в лавке среди завалов блестящих медных поделок было два старинных кулона из потемневшего серебра — один с бирюзой, второй — с красными веточками кораллов. Надеть такой могла бы только Пэгги. Но оба украшения были тонкой работы, сегодня так уже никто не делает, и я решил купить и второй кулон для Джессики. Пусть висит где-нибудь на гвоздике!

Я спросил цену, и старик назвал ее. Не помню сейчас, сколько это было. Может, динар по двести за каждый кулон — хотя это могло быть и двадцать, и две тысячи, не помню! В любом случае, для меня эти деньги были смехотворные, и я тут же полез за бумажником. Старик покачал головой и остановил мою руку:

— Ты не хочешь купить!

— Как не хочу? Хочу! Сколько они стоят? Двести и двести, всего четыреста. Правильно же?

4. Ужин в гостинице. Ремонт зарядника

У Джозефа Хеллера в «Уловке 22»… Что, кто-то не читал? Что, правда?! Я одновременно жалею таких людей и завидую им. Завидую, что они насладятся этим чтением впервые, и жалею, что они столько лет не замечают в своей жизни ситуаций, уже описанных Хеллером. Так вот, в «Уловке 22» есть такой персонаж, капитан Флюм. Он думает, что у него бессонница. На самом деле, как только он ложится в постель, он мгновенно засыпает и спит беспробудно всю ночь. Но снится ему, что он никак не может заснуть, и каждое утро он просыпается совершенно разбитым.

Вот и у меня был момент, когда я, видимо, отключился. Сколько он продлился, сказать сложно. Судя по температуре в комнате, около часа. Я заснул, когда уже подумывал о том, чтобы снова растопить печку, а проснулся от того, что холод уже пробрался ко мне под одеяло, куртку и два свитера. Почему я вспомнил про капитана Флюма — мне казалось, что я не засыпал и все так же продолжал ворочаться. И только потому, что нить моих воспоминаний и размышлений оказалась порванной, я понимал, что хотя и не надолго, но вырубился.

Что еще было сегодня? Уже вчера! Я вернулся затемно. Улицы города, не имеющие другого освещения, кроме диска луны на глубоком звездном небе, были совершенно пусты. Лишь один джип «Тойота», в кузов которого набилось человек семь бородачей с автоматами, на полной скорости пролетел мимо. Этих людей можно было понять: в последний раз они ели и пили двенадцать часов назад.

И перед нашим гостевым домом было пусто — а обычно здесь дежурят трое таких же бойцов Дикой дивизии, впрочем, дружелюбных и улыбчивых. В эти минуты город можно было бы взять голыми руками. Я уже почти пересек двор, когда из караульного помещения выскочил один из басмачей с миской в руке. Узнав меня, он приветственно махнул рукой и скрылся. Все это время он не переставал жевать.

Мои два бойца, устроившиеся вокруг весело гудящей печки, тоже вовсю работали челюстями. Перед ними дастархан — скатерть, на которой едят, здесь называлась тем же словом, что и во всей Средней Азии. На скатерти — большое блюдо с пловом, лепешки, два термоса с зеленым чаем, мед в плошке и вечернее лакомство: плоское блюдо, разделенное на секции, в которых лежали засахаренные орешки, кусочки рахат-лукума, халвы и прочее баловство. Что ни говори, быть гостями Масуда было приятно.