Аберистуит, любовь моя

Прайс Малколм Malcolm Pryce

Глава 12

 

Бьянка осторожненько вынула осколки разбитого стекла из фотографии Ноэля Бартоломью и завернула их в газету.

– Если бы я заблудилась в джунглях, ты бы поехал меня искать?

– Нет, это слишком опасно.

– Чтоб меня хоть сфотографировать, как твой многоюродный прапрадедушка?

Я рассмеялся:

– Разве мы уверены, что он ее сфотографировал?

Со свертком битого стекла она прошла на кухню, крикнув по дороге через плечо:

– Ну конечно.

Я поглядел на портрет. Сфотографировал? Он ее и впрямь нашел? Или американскую разиню-туристку провел ушлый китайский лавочник? Портрет и сундучок с памятными вещицами и документами дал мне Иа – давно, в те времена, когда я верил в здравый смысл и думал, что экспедиция могла окончиться крахом. Но Иа с терпеливой убежденностью, которую выказывал крайне редко, спокойно не согласился со мной. Все зависит от того, сказал он, что считать крахом. И добавил, что в один прекрасный день я все пойму сам. Но я так по-настоящему и не понял, хоть вновь и вновь перечитывал дневник. Ломкие пожелтевшие страницы, которые Ноэль испещрял своими малярийными каракулями – день ото дня все более неразборчивыми, – повествуя, как Гермиона Уилберфорс приходила к его одру. Пассаж, который заканчивался словами из Блаженного Августина: «Веровать – значит верить в то, чего пока не видел».

Бьянка снова вошла в кабинет:

– Я думаю, он ее сфотографировал в раю.

– Что-что?

– В раю. Там он ее сфотографировал.

Я усмехнулся, а Бьянка, увидев, какое у меня лицо, вдруг взбеленилась:

– Думаешь, ты все знаешь, да? Ты небось и в привидения не веришь?

– Нет. А ты?

– Верю, конечно. Я сама стану привидением.

Выходя из конторы, мы встретили миссис Ллантрисант. Он выглядела усталой и бледной и драила крыльцо, как робот.

– Принхаун да, мистер Найт!

– Принхаун да, миссис Ллантрисант! У вас усталый вид.

– Возраст мой такой, мистер Найт, потому и вид такой.

– Так вам, быть может, стоит взять несколько выходных, полежать задрав ноги?

– А кто вместо меня будет складывать салфетки для Ковчега?

– Так вот чем вы занимались?

Она замерла и, как пьяная, навалилась на швабру.

– Я счастлива, что могу внести свой вклад.

– Вы во все это верите, не так ли? Во всю эту затею с Ковчегом?

– А во что же тут не верить?

– Я имею в виду, вам ведь хочется на нем поплыть, не так ли?

Миссис Ллантрисант ухватила выбившуюся прядь волос и заправила под косынку. Рука у нее дрожала.

– Я это делаю ради детей. Нам-то уже слишком поздно, но деточки – они этого достойны.

– А Лавспун будет царем?

– Социальная геронтократия, мистер Найт, совсем как в Древней Греции.

– А чем плох Аберистуит?

Она опустила тряпку в воду.

– Удивительно даже слышать, что вы про это спрашиваете, мистер Найт. С чего вдруг он вам так занравился?

– У него, наверно, есть недостатки, но в данный момент он не располагается под десятью тысячами футов воды.

– Не десять тысяч, а менее двадцати морских саженей. Считайте, лужица.

Вдруг миссис Ллантрисант потеряла равновесие и завалилась на меня. Я ухватил ее за руку и поставил на ноги.

– Со мной все в порядке, правда-правда, – простонала она. – Просто поскользнулась – ступенечка мокрая.

– Вы слишком перетруждаетесь, вот что я вам скажу. Мы же не хотим, чтобы случилось то же, что на Пасху?

Мы с Бьянкой шли по набережной к Соспану.

– Безмозглая старая кошелка.

– Не надо ругаться.

– Ты видел, как она на меня зыркнула?

– Ну что ж поделаешь. Она человек старой закалки.

– А что случилось на Пасху?

Я заказал нам мороженого.

– Прихватило ее. Сказала, что из-за яблок в пироге, но ей пришлось так худо, что вызывали священника соборовать. С тех пор, правда, все было в порядке.

Бьянка склонила голову мне на плечо и сказала:

– Почему ты мне не позвонил?

– По поводу?

– По поводу! – закричала она.

Нуда, конечно. В последний раз мы виделись, когда я отвез ее к себе домой.

– Прости. Я…

– Не извиняйся.

Я провел рукой по ее лицу, взъерошил ей волосы. Сослан протянул нам мороженое с тактичностью бордельной мадам. Мы некоторое время ели молча, а затем Бьянка сказала мне в складки рубашки:

– У меня для тебя кое-что есть. То есть у меня этого еще нет, но я могу достать. То есть, если ты хочешь, конечно.

– О чем ты? – сказал я ей в макушку.

– О чем-то очень-очень особенном.

– О чем?

– О том, за что ты отдал бы правую руку.

– Я ни за что не отдал бы правую руку.

– Спорим, ты бы отдал ее, чтоб жениться на Мивануи.

– Нет, не отдал бы.

– Это сочинение.

Я резко вдохнул, и Бьянка захихикала.

– Неужели? – спросил я осторожно. – И что за сочинение?

– У-уу, всего-навсего Дая Мозгли последнее сочинение. – Она опять хихикнула.

Я отстранил ее от себя и посмотрел ей в лицо:

– О чем ты говоришь?

– Последнее сочинение Дая Мозгли. Ты ведь его ищешь, правда?

– С чего ты взяла?

– Мне Мивануи рассказала.

Я страдальчески закрыл глаза.

– Все в порядке, я никому не скажу.

– Она не должна была тебе говорить.

– Ну что ты хотел – она же трепло.

– Не стоит ругаться.

– Я знаю, ты считаешь, у нее из попки солнце восходит, только она, знаешь, не всегда мед да сахар.

– Я не сомневаюсь. Все мы таковы.

– Так оно тебе нужно?

Некоторое время я, не отвечая, смотрел на нее.

– Ты что – серьезно? Ты знаешь, где последнее сочинение Мозгли?

Она кивнула:

– Я знаю, где копия.

– Где?

– У Пикеля.

– У Пикеля?

Она вновь кивнула:

– Как раз после смерти Мозгли Лавспун попросил Пикеля придумать такой хороший сейф, чтобы его никто не мог открыть – даже тот, кто сделал. Пикель согласился, хоть и сказал, что нет в мире замка, что ему бы не поддался. И еще сказал, что Лавспун – мудак. Лавспун раньше держал в сейфе оригинал сочинения Мозгли – тот, про который газеты писали, что он потерялся. Пикель выждал, пока Лавспун отвернется, стянул его и снял копию. Мол, на всякий пожарный случай.

– Тебе это рассказал Пикель?

– Да.

– А откуда ты знаешь, что он не соврал?

– С чего бы ему? И потом, я знаю, где он его держит – в колокольне. Я могу его достать, если хочешь.

Я обхватил руками ее голову и заглянул ей в глаза:

– Не делай ничего, пока я все не обдумаю.

На западе уже вовсю полыхали зарницы, когда я тот вечер выходил из «Мулена». Я опоздал, и хорошего столика мне не досталось – пришлось сидеть в самом конце, откуда очень плохо было видно сцену. Девочки из шоу обычно так далеко не забирались, и меня обслуживала простушка-официантка в черной юбке и белой блузке. Столик пришлось разделить с группой мужчин – судя по виду, только что вывезенных спасательным вертолетом с необитаемого острова. Отросшие и нечесаные волосы, оборванная и заношенная одежда. Один протянул мне руку, и, чтобы его не обидеть, я нерешительно пожал ее.

– Добро пожаловать, брат, – проскрипел он голосом морехода, который лет десять не перебросился словом ни с одной живой душой. Остальные посмотрели на меня пристально – их взгляды метались по моему лицу, как прожекторы.

– Я вам не брат.

Мужчина хихикнул так, что у меня стянуло кожу, и обернулся к своим компаньонам:

– Говорит, он нам не брат!

Остальные разразились грубым сиплым хохотом.

Первый поглядел на меня и продолжил:

– Я брат Гилберт. Это – брат Фрэнк, а это – брат Билл. Прочих представлю позже.

– Не утруждайтесь.

– Ну какое ж утружденье. Мы очень рады, что ты к нам присоединился. Нам есть о чем поговорить.

Мне принесли выпивку, я осушил рюмку залпом и заказал еще.

– Я был банковским менеджером, – сказал брат Гилберт. Он ухватил меня за плечо и добавил со странной настойчивостью: – А брат Билл – мировым судьей. А ты думал?

– Я думал, вы все рыбаки.

Они переглянулись и опять засмеялись.

– Лихо! – сказал брат Гилберт. – Рыбаки. Очень смешно!

Когда смех угас, брат Гилберт повернулся к своим братьям и произнес:

– Я полагаю, в каком-то смысле мы все на крючке. – Опять брызнул смех.

Я переждал и сказал:

– Так вы сюда ходите частенько?

– О да, каждый день. Ты нас не видел?

– Нет.

– Это многое объясняет.

– Объясняет что?

– Почему ты ничего не понимаешь.

Они все уставились на меня с диким блеском безумия в глазах, измеряя эффект, произведенный словами брата Гилберта. Девушка из шоу прошла где-то между нами и авансценой, и на миг мне показалось, что это Мивануи. Я вытянул шею, чтобы разглядеть получше.

– Ее пока нет, – со знанием дела сказал брат Гилберт.

– Кого нет?

На долю секунды повисла пауза, и братство снова расхохоталось. На этот раз они смеялись, себя не помня. По щекам их струились слезы, они хлопали себя по ляжкам. Чуть только смех притухал, как кто-нибудь из братьев повторял одно слово – «кого?» – и все начиналось заново.

– У вас, кажется, очень сходное чувство юмора.

– Это потому, что мы члены одного братства.

– Мы, пятеро, едины в своих мыслях, – добавил брат Билл.

– До некоторой степени как муравьиная колония, – объяснил брат Гилберт. – Нас объединяет страдание.

– Мне жаль это слышать.

– О нет, – воскликнул Гилберт, – мы не нуждаемся в твоем сочувствии. Теперь ты – один из нас!

Я на миг растерялся. И снова они уставились на меня, как собаки на витрину мясной лавки.

– Я? Почему?

Гилберт наклонился поближе, и его примеру последовали остальные. В голосе у него зазвучали приторные конспиративные нотки:

– То есть ты не знаешь?

Я понизил голос:

– Нет, а что?

– Мы – Анонимные Мивануиманы!

Братья глядели на меня круглыми глазами, как детишки на лагерный костер.

– Мы тоже сидели на передних местах, как ты, – сказал брат Гилберт.

– Но прошли те времена, – с тоской добавил брат Фрэнк. – Прошли давным-давно. Настала очередь других фаворитов.

– Теперь мы сидим здесь и ждем, когда снова подойдет наш черед выбраться на солнышко, – сказал брат Билл.

– Я никогда не слыхал о вашей организации.

– Мало кто слышал, – возбужденно прошелестел брат Гилберт. – Можешь вступить, если хочешь!

– С чего бы я вступал в вашу банду неудачников?

Братья печально посмотрели на меня. Не с возмущением, а с каким-то раздражающим пониманием – так святые взирают на слабости человеческие.

– Ах, братец Луи, ты все еще на стадии отрицания.

– Только не надо, пожалуйста, дешевого трактирного психоанализа, – заорал я.

– Пожалуйста, не волнуйся, – сказал Билл. – Долгое время я был таким же, как ты.

– Слушай, я не такой, как ты, о'кей? Я – хороший друг Мивануи. – Прозвучало убого.

Они молча понимающе переглянулись, но ничего не сказали.

– И не смотрите на меня так! – Я снова орал – причем все быстрее, словно скоростью речи мог пополнить неумолимо тающие запасы уверенности в себе. – Я не такой, как вы. Это ошибка. Я опоздал, поэтому впереди не было места. Вот почему я сижу здесь; вот увидите, когда она появится, то подойдет и поговорит со мной!

Я бешено озирался по сторонам, едва ли не провоцируя братьев сказать мне хоть слово поперек. Но встречал лишь бездонный кладезь сострадания и понимания.

– Все в порядке, Луи, мы понимаем.

– Нет, не понимаете.

– Понимаем. Это все ошибка. Не беспокойся, нет нужды расстраиваться.

– Я не расстраиваюсь! – А потом, ощутив надрыв в своем голосе, я повторил еще раз, уже сдержаннее: – Я не расстраиваюсь.

– Само собой. Но одно ты должен знать. Мивануи не подойдет к тебе поговорить – девочки сюда не заходят.

На этот раз брат Билл схватил меня за плечо с неожиданной горячностью".

– Но это не означает, что у тебя нет никаких шансов. Шанс есть у всех.

– Да неужели? – фыркнул я. – Ты так думаешь? У всех есть шанс – так-таки у всех? Даже у старого брата Как-его-там, который сейчас сидит и пускает слюни в кружку?

Они оглянулись и грустно поглядели на старика в конце стола. Он отчаянно пытался уследить за беседой, но было очевидно, что слух его подводит: он сидел, трясясь всем телом, и вымучивал из себя смех, когда смеялись остальные.

– Это брат Тобиас, и у него шансы не хуже, чем у прочих. – Теплота исчезла из голоса брата Гилберта.

Брат Билл наклонился ко мне:

– Не стоит так говорить о братьях. Не стоит проявлять неуважение.

– Так наберитесь мудрости и узрите истину. Брату Тобиасу не светит ни единого шанса с Мивануи, как и вам всем.

Брат Фрэнк грохнул по столу кулаком и аж возопил от моей ереси:

– Нет! Нет! Нет! Это неправда! Шанс есть у всех!

– Ибо Мивануи так добра и чиста.

– Ты так думаешь? – фыркнул я.

– Я могу доказать!

– Да ты что! И как же? – Ах, зачем я только спросил…

Брат Фрэнк вплотную придвинулся ко мне, и глаза его увлажнились от гнева.

– Потому что… потому что она пошла даже с этим школьником-калекой!

– При том, что у нее мог быть любой мужчина Уэльса, – добавил Гилберт.

Я сидел там и понимал, что мой желудок только что упал в ботинки. Несколько секунд я не мог говорить, пока наконец не выдавил из себя:

– Чт… что вы сказали?

– Мальчишка-калека. Сухоногий. Тот, что погиб. Они были любовники.

– Ты имеешь в виду Дая Мозгли?

– Да! – не унимался брат Гилберт. – Его!

– Боже правый… – наконец произнес я.

Я сидел, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить.

Двадцать минут спустя пришла Бьянка и сказала мне, что Мивануи поехала в больницу. Эванс-Башмак был мертв.